Самое неправильное

Широкие лучи закатного солнца находили своё начало со странных прямоугольных окон, скользили по деревянному дугообразному столу, ощупывали его своими солнечными пальцами, пока по тем же самым лучикам в забвении плыли невесомые пылинки. В комнате застыла розовато-оранжевая поволока кровоточащего светила, и если бы не оно (и тусклый свет из другой комнаты), то в помещении бы уже воцарился мрак. Они остались в звукозаписывающей студии, как им приказал Мёрдок, снова и снова репетировать строчки песен, чтобы не опозориться на генеральном прогоне. Рассел же, нехило подустав от ночей, проведённых не с мягкой постелью, а с двумя спутницами-палочками, прямо намекнул сатанисту о том, что пока он не в состоянии работать. Что же, Никкалс сделал довольно-таки разумный выбор, дав барабанщику послеобеденный перерыв, тем самым обойдясь без сломанного носа и раздробленного ребра. Не сказать, что Стюарт был не рад такому исходу событий — наоборот, ему действительно стоит подготовиться, в конце концов, выступать перед Лондоном куда сложнее, нежели перед Кореей или той же Японией, где люди куда более добродушные и не требовательные, не каждый день же встретишь звёздную четвёрку на улицах города. Да и, конечно, находиться в одной комнате с той, от которой сердце пропускает важные удары, для Стю кажется неким благословением Богов. Он всё тише и тише бормочет себе под нос обрывочные фразы из текста, то и дело поднимая глаза на девушку — солнце золотило её пальцы, что то легко, то немного замысловато — но всегда профессионально — перебирали серебристые струны гитары, брызгая светом от вибраций. Пот положил ноги на стол, на котором сидела японка, и простое нахождение поблизости с ней уже вызывало болезненный восторг. Даже пытаясь не думать о ней, он ощущал её присутствие, и волна непозволительной нежности охватывает Туди, какая бывает в прохладные шесть утра, приходится вставать и покидать единственный источник тепла — одеяло. Нельзя позволять себе пролежать лишние пять минут, так и нельзя пять минут любить ту, что некогда заменяла тебе сестру. Но он любит, и так проходит вечность. Она сидит лицом к мужчине и спиной к свету, но не образуя тень — лучи смотрели на певца и на её пальцы, холёные, с плохо стёртым чёрным лаком. Шепчет красными губами ритм и аккорды, чуть припустив голову, играет так, как будто слышит эту мелодию в первый раз. Любой человек, что не знал Нудл вживую, сказал бы, насколько не профессиональна её игра — а потом забрал бы свои слова обратно на сцене. После каждого унылого взгляда на неё, Стюарт вновь улыбался, так происходило на автомате, будто на шее девушки висела вывеска со смешной надписью. В один момент голубоволосый чуть не засмеялся, чего Нудл уже не могла не заметить. Она бросила укоризненный взгляд на фронтмена — естественно, не без улыбки. — Да что с тобой такое? Она была запретным плодом. Да, его запретный плод. Ему нельзя её трогать, в конце концов, они всего лишь друзья, нет, почти что брат и сестра. Но в том то и дело, что никаких родственных уз у них не было. Он поспешно качает головой, уткнувшись покрасневшим носом — весьма странное место для румянца — в помятый лист бумаги. У него даже не было возможности поговорить с ней за такое долгое время, лёгкая шальная влюбленность, кажущаяся эфемерной и невесомой, словно болезнь разрослась по всему сердцу Туди, и с каждой новой секундой рядом с девушкой он понимает, как сознание разрастается новыми цветами, куда более яркими и пышными… Что же, тем тяжелее их срезать. Сердце Стюарта нередко славилось своей… Нет, вовсе не полигамностью, скорее своими довольно низкими требованиями, но сколько времени прошло с тех пор, как оно заметило то, что волочилось всегда у носа? Пот уже пытался, всеми силами пытался отогнать эти странные, непонятные ему самому мысли, порой ему даже удавалось забывать о своих чувствах… Но стоило ему вновь посмотреть в её сторону, как Туди всё забывает. Например то, как дышать, или чётко выговаривать слова. — Да так… ничего особенного, — он чувствовал её взгляд сквозь листочек, — Нудл? — Да? — она не выпускала гитару из рук, почему-то от этого говорить Туди становилось сложнее. Сначала он замялся, но потом просто отложил бумажку на край стола, а после положил руки на грудь, скрестив пальцы. — Ты думаешь, так будет всегда? — Стюарт боялся поднять взгляд, боялся встретиться со своей слабостью и, испугавшись, просто уйти. — О чём ты? — Ну, знаешь, это реально весело, давать бесконечные концерты по миру, а потом снова записывать новые песни, отдаваться любимому делу по полной… — увлёкшись, он начал говорить бодрее и даже улыбнулся, но при последнем слове его радость погасла, — …Но мы не вечные. Когда-нибудь нам придется… ну, разъединяться, двигаться дальше: жениться, уйти в отставку, завести детишек… И всё в таком духе. — Нам ещё некуда торопиться, Ди, не заваливайся лишними вопросами, — наконец он посмотрел ей в глаза — тёмные, словно два оникса, непонимающие и безумно любимые. Они прожигают насквозь, и, отпрянув, словно напуганный зверь, Стю поспешно перевёл взгляд на свою обувь. — Да, ты права… Но я знаю, что это придёт, рано или поздно, — его голос слабо дрогнул, — я люблю такую жизнь, но что будет через десять лет, например? Я не смогу… — Ш-ш-ш, — внезапно она появилась перед его носом, приложив палец к губам, заставив его встретиться с ней взглядом, — Ты много волнуешься, Туди. Девушка оставила гитару в стороне, спрыгнула со стола и устроилась на мужских коленях, будто ей десять лет — Стюарт с отдающимся где-то в глубине души ужасом заметил, как от такой позы ему начало теснить в штанах. Тем временем она уже чудом сложила ноги на правую сторону и оперлась рукой о мужскую грудь, подперев голову ладонью. — Только подумай об этом — люди проводят время со своими друзьями и живут счастливо даже в глубокой старости… — она замолчала, устремив свой взор куда-то в сторону, блеск в её глазах пропал. Кажется, ей стало грустно, — …Ты найдёшь ту самую и вы проведёте остаток жизни вместе. Вы будете жить счастливо и… Эй, разве мы сейчас не счастливы? — встрепенулась она, оперевшись обеими руками о ручки офисного кресла. Ту самую. Туди уже нашёл ту самую, и она прямо сейчас пытается доказать ему что-то не своё. Ей никогда не нравилось заглядывать в далёкое будущее. Ту самую, чьи корни уже заползли под его сердце и там же красиво разрослись. Она не знает. Не знает, как далеко зашли её прикосновения, как далеко заползли её ростки, не знает, сколько плохих дел она сделала, просто находясь рядом с ним. А когда её не будет… Эти корни перестанут казаться такими мягкими и безобидными. — В конце концов, какая бы ситуация не происходила, мы будем держаться вместе, да? Даже если и нет… Это наша жизнь, она принадлежит только нам, и никому больше, — он опустил голову так, что синие пряди полностью скрыли его глаза, он пытался больше не сжимать губы, но не получалось, — Gorillaz до конца, Ди. Мы с тобой до конца. Ты сам это знаешь! Он тихонько кивнул головой, ощущая горячую влажность у глаз и дрожь. Стюарт боялся, что она улыбнется, чуть приобнимет его и уйдёт, оставив смущённым и обожженым. Но она не уходила, смотрела на его лицо с лёгкой полуулыбкой и касалась подушечками пальцев его щеки. Он боялся заплакать. — Так… Почему же ты всё ещё грустный? Стюарт боялся… ...Но всё же, последний мост он сожжёт дотла. Стиснув зубы до ноющей боли в скулах, он схватился за неё, прижав к себе так, будто она — вся его жизнь, и её отнимали от него. Стюарт обнимал крепко, чувствуя, как она вся состояла из его счастья, и это на самом деле было так. Оторопев, она чуть развела руки, когда он всхлипнул и уткнулся носом в плечо, пахнущее ягодным гелем для душа. С шумом стопка листов опрокинулась на пол. Сгорбленная спина Туди чуть содрогалась, из лёгких доносился беззвучный плач. Мягкотелый. Настолько мягкий, что кажется сырым тестом, липким и в какой-то степени омерзительным в своей податливости. Стюарт устал повторять себе о том, что его полюбят и таким. Кто-нибудь, да полюбит. Сейчас ему просто хотелось её холодных рук и прижатой красной щеки. — Мы пока счастливы… И мне нравится такая жизнь… — от его судорожного вздоха у девушки пробежали мурашки, — … Но ты единственный друг, что у меня есть. Единствен…ная… Он прижал её сильнее, боясь, что она вот-вот убежит. Но она не бежала. Она опустила руки с подобающим шорохом одежды, и фронтмен взял в ладони её лицо, отпрянув от женской шеи. Слёзы. Песчинки слёз на сухих от недосыпа глазах, где-то в глубине мрака обсидиановых зрачков, обуглившихся за такое время, он видел горящий огонёк. Такой же, как на её скромной улыбке. Испустив счастливый вздох, она блеснула слезами на ресницах и, приняв в свои пальцы щёки мужчины, припала к дрожащим губам. Ток пробежал по их устам, по самой нежной коже. Туди вздрогнул от такого удара, сладкого, как во время экстаза, и в то же время болезненного. Но затем возникла жизнь, словно это был решающий удар шокером, и пролежавший тысячи лет в коме человек в один миг проснулся. Это был новый, если не первый, глоток воздуха, немного затянутый, но при этом жутко прекрасный. Он понял, что любит её. Окончательно. И теперь только смерть отлучит его от этих губ, мягких, влажных, с размазанной красной помадой и звёздной пылью. И вроде бы — к чему так сходить с ума? Ответа на этот вопрос не знал даже сам Пот — он просто поцеловал, и всё. Поцеловал и понял, что в остальное время он просто обменивался слюной, но не целовался. Нудл его научила. Как всегда.  — Люблю… — пока его верхняя губа касалась её губы, нижняя судорожно шевелилась, и он шептал, –…люблю тебя. Она выдохнула, громко и со святым блаженством, проникнув пальцами в лазурные пряди. Казалось — ещё одно движение, и тело Стюарта пронзит та самая волна наслаждения, что чувствуют мужчины с искусными соблазнительницами. — А я люблю тебя, Ди, — на его губах осталась звёздная пыль и золото, окрашенные в клубничный цвет.