Юное дарование

– Готово! Френсис распахнул дверь лаборатории, снимая защитные очки и цепляя на место мешавший ему при работе имплант. Ева повернула голову, Прапор подскочил с места, хлопая в ладоши, Шкипер облегченно выдохнул, а Дорис улыбнулась. Рико держал на руках спящего лейтенанта – тот слишком устал от кучи впечатлений за день и, видимо, от перепадов энергии во время темпоральных сдвигов, и теперь сладко сопел, пригревшись в кольце чужих рук. О его возрасте уже предпочитали не думать – может, три, а может, и два еле наберется. Стараясь не разбудить их горе-ученого, Рико аккуратно протиснулся в лабораторию следом за Блоухолом. – Главное сам не попади под заряд, – предупредил тот с усмешкой. – Хотя, не велика разница, просто курс ему собьешь. От шума Ковальски проснулся, потирая голубые глазищи. Свет лабораторной лампы неприятно бил ему в лицо. Прежде, чем усадить напарника поближе к Хронотрону, Рико ткнулся в него носом, подбадривая, и поцеловал в лоб. Френсис велел всем отойти. – Я все еще напоминаю, что мог бы остановить отсчет на этом возрасте, – с усмешкой сообщил он, поглядывая на Шкипера, и переключил тумблер прибора. – Но не стал. Процесс повернулся вспять с огромной скоростью. Бледно-голубая вспышка выжгла на сетчатке силуэты предметов, и, как в театре теней, фигурка ребенка вдруг стала расти, как в мультфильме. Для удобства Рико и Шкипер мигом выгнали всех посторонних из лаборатории, чтобы их возвращающегося в норму лейтенанта можно было спокойно переодеть – одежда, увы, вместе с ним в размерах не увеличивалась. Реальность он воспринимал плохо, то говорил что-то, то замолкал и смотрел в стену, не очень-то осознавая, что происходит. Оставлять его сидеть на столе было плохой идеей, мог и навернуться, так что командир и сержант в четыре руки мигом переместили сослуживца на стул. Рико устроился рядом, на полу, и крепко сжал его ладонь. Было странно и неведомо ощущать, как чужая рука в твоих пальцах становится больше, крепче, сильнее, время от времени дергаясь и сжимаясь от чего-то. До тех пор, пока все не станет, как было, Рико не поверит, что все действительно закончилось. Шкипер был куда как спокойнее: он уже нашел лейтенанту одежду, и теперь стоял, прислонившись к столу, ожидая окончания всей этой истории. В какой-то момент Ковальски разомкнул сухие губы, и медленно, будто слова давались ему с трудом, попросил воды. Рико мигом метнулся вон из лаборатории, закрыв за собой дверь и одним грозным рыком запретив кому-либо ее открывать. Несмотря на волну – настоящее цунами – адреналина, пальцы не дрожали: старая привычка, когда как бы тебе ни было тяжело, как бы градом ни катился пот, руки всегда должны быть крепкими и слушаться хозяина. Если во время обезвреживания бомбы не приведи бог перекусишь не тот провод – пиши пропало. Вернувшись обратно в лабораторию, Рико застыл на пороге. Лейтенант был в норме и уже натягивал привычный ему джемпер. Никаких следов трех последних дней, ничего, даже очки он тут же нацепил на переносицу, перестав, наконец, близоруко щуриться. В несколько широких быстрых шагов преодолев разделявшее их расстояние и едва успев поставить стакан с водой на стол, подрывник крепко обхватил его руками, так, что Ковальски успел разве что локти торопливо растопырить, спасая руки из этого захвата, и сжал до хруста костей. – Осторожнее, компадре, иначе мы точно его потеряем, – усмехнулся Шкипер, наблюдая за этой сценой со стороны. – Я привык, – констатировал лейтенант, кладя ладонь на загривок напарника. – Хотя спине не сладко. Заглянувший в лабораторию на звук Прапор не раздумывая кинулся к сослуживцам и повис на них, не в силах обхватить руками сразу обоих. Рико сгреб в охапку и его. Энергия, которой, казалось, практически не осталось в нем в последние томительные часы ожидания, била теперь фонтаном. – Мы так уже пару месяцев не обнимались, – Ковальски сдержанно улыбался, глядя на сослуживцев сверху вниз. – Я ведь никуда не уезжал. – Лучше бы уезжал, – протянул Прапор, утыкаясь носом куда-то ему в бок, после чего, с трудом подняв голову, выискал взглядом командира. – Шкипер, а ты не рад? – Я? По мне не видно? Рад, конечно, – теплая улыбка делала капитана похожим на довольного кота. – Призываешь меня к участию в ваших нежностях? – Я хотел кое-что сказать, пока свежи воспоминания, – у Ковальски очки слегка съехали на бок, но поправить их сейчас у него не было толком никакой возможности. – Если нечто подобное произойдет еще раз, пожалуйста, не надо меня… купать. Тогда это было нормально, но сейчас я чувствую себя весьма неловко. – Теперь и ты в курсе, как я себя чувствовал после твоего уменьшающего луча, – заворчал Шкипер, подходя ближе и добродушно похлопывая лейтенанта по спине. – А я ведь тогда еще соображал! Ковальски прекрасно все помнил. Тактично – насколько к нему вообще могло быть применимо это определение – извинившись перед Рико и Прапором за причиненные им самим неудобства, он, наконец, вырвался из цепких объятий, залпом опрокинул стакан воды и, подумав, направился к кофеварке. Ева, не мешавшая отряду радоваться воссоединению, теперь не переставала подкалывать его по поводу произошедшего. – Когда ты сказал, что, не будь я старой, то мы могли бы замутить, мне это даже польстило, – провокационно поглядывая на лейтенанта, сообщила она. – А ты ничего так был, я-то думала, ботан ботаном. Будь мне самой шестнадцать, может, даже согласилась бы. – И зря, – с полной уверенностью заверил ее Ковальски. – Я тогда был частым гостем полицейских участков, варил синтетические наркотики в общежитии, на спор провел черную мессу, как-то раз по дури угнал инкассатор, обесточил целый район, хакнул локальную сеть ближайшей военной базы, а на четвертом курсе обыграл декана в преферанс, вылетел из универа и обратно поступал по комиссии. В помещении повисла гнетущая тишина. Даже Блоухол сидел, едва приоткрыв рот – список его заслуг, по-видимому, мерк на фоне чего-то подобного. Он тоже не лез военным под горячую руку, пока они тискали своего ученого – ему самому со стороны казалось, что они проверяют, все ли на месте и не намудрил ли чего он, Блоухол, а теперь наблюдал за происходящим словно за шоу. – В общем, я был бы для тебя не лучшей партией, – спокойно подвел Ковальски итог своих размышлений. – Всегда знала, что в тихом омуте черти водятся, – впечатленная столь внушительным послужным списком кивнула Ева. – А ты знал, что девочкам нравятся плохие парни? Зуб даю, я бы согласилась. – Несколько часов назад я думал, что мог бы вырастить из тебя злого гения, – покачал головой Френсис. – Но вижу, ты и без меня прекрасно справился. – Хвала небесам, что ты к нам вернулся, – воскликнул Шкипер. – Еще сутки в обществе тебя-тинейджера я бы не вынес… Все быстро разъехались. Блоухол еще попытался было поторговаться, но его быстро оборвала сестра, извинившись за назойливость своего излишне болтливого братца. Ева пообещала как-нибудь заглянуть и, возможно, притащить с собой парочку своих сослуживцев – от подобной новости Шкипер поперхнулся чаем. В помещении снова стало привычно тихо и спокойно. В особенности спокойно – вне зависимости от количества присутствующих, в последние дни ребята таким ценным обстоятельством похвастаться не могли. – Кстати, Ковальски, – обратился Шкипер к своему заму, который уже нашел какие-то из своих бумаг, весьма ими заинтересовавшись, и теперь склонялся над записями, сидя за общим столом. – Насчет твоего Хронотрона. Отправь Рико его раздолбать, будь так добр. – А чего сам не прикажешь? – лейтенант даже не поднял голову. – Потому что это твоя машина, а я после всего этого в обход тебя как-то здраво опасаюсь, – из уст Шкипера нечто подобное звучало дико, зато – на фоне недавних событий – правдоподобно. – К тому же, это ты тут у нас светило науки. – Что, уже не хамло малолетнее? – Ковальски искоса глянул на командира, и на его губах играла до боли знакомая издевательская полуулыбка. – Ковальски! – воскликнул капитан, вскакивая со стула. – Изверг невыносимый!.. Время шло размеренно, как ему и требовалось, никуда больше не торопилось и не сходило с рельс. На следующий же день Рико, с позволения Ковальски, долго и самозабвенно палил горе-изобретение из огнемета, а после смотрел на огонь немигающим взглядом, словно только что голыми руками уничтожил какого-нибудь своего заклятого врага. Лейтенант вернулся к работе – пересчитал бухгалтерию и принес данные командиру вместе с вероятной статьей расходов на месяц, перерыл свои бумаги и отправил старые записи по шкафам и сейфам. Жизнь вернулась в привычное русло, разве что оставались некоторые незначительные мелочи… – Что, опять?! – с порога воскликнул Шкипер, распахивая дверь в лабораторию. Ковальски, как и в прошлый раз, сидел возле стены, прислонившись к ней спиной, но на сей раз с возрастом его все было в норме. На всю лабораторию, а то и на добрую половину квартала, несмотря на толстые стены, гремел «The Wall», оцифрованный в свое время с пластинки, а в комнате витал знакомый с некоторого времени, легкий запах. Лейтенант протянул руку и убавил звук стоящего рядом с ним проигрывателя. – Знаешь, почему мне они нравились? – спросил он, обращаясь к Шкиперу, и похлопал рядом с собой, предлагая опуститься на пол. – Они говорили, что между всеми существует стена, которую следует сломать, стена, которую никто не видит. И что нам навязывают наше предназначение – быть кирпичами в этой стене. Мне тогда это нравилось, нравилось и другим, что можно смотреть на жизнь вот так, нашими глазами, глазами амбициозных подростков… – Но ты все равно пошел в армию? – задал капитан встречный вопрос, сев рядом. – Но я все равно пошел в армию. Отказавшись от предложенного портсигара, Шкипер достал из кармана изрядно помятую упаковку сигарет – самое то для подобных посиделок. Теперь они дымили вдвоем, а где-то в вентиляции гулял ветер. – А почему? – спросил вдруг Шкипер, глядя в потолок. – Я не спрашивал, а ты не говорил. Почему армия, Ковальски? – А там все просто, понятно и ничего не надо решать, – лейтенант знакомым движением положил руки на острые колени. – Я много с кем не сошелся во мнениях, не только дома, но и в университете. Оставаться в большой науке бывает скучно, Шкипер, это только в кино показывают, как ученые собирают коллайдер, кричат «Эврика!» каждый день. А на деле, все упирается в бумажную рутину. Даже звание доктора – те же бумажки, просто их много, бумажки, рожденные из бумажек. – Я думал, ты бумажки любишь, – усмехнулся капитан. – Не люблю, а терплю, – покачал головой Ковальски. – Теория не имеет ценности без практики. Не даром есть ряд научных достижений, подтвержденных экспериментально, но не доказанных теоретически. Можно потратить жизнь на их доказательство, но я предпочитаю на себе испытывать то, с чем работаю. Создавать или изучать то, что можно потрогать руками, ощутить на вкус, увидеть хотя бы, как минимум. В армии я вдруг стал из рядового нахального теоретика, как ты говоришь – «полезным и нужным членом команды». Я мог починить двигатель, создать из подручных материалов бомбу, танк мне можно было легко доверить. А книжки читать мне никто не запрещал, по крайней мере, через годик-другой уж точно. – Одного не понимаю, как ты стал таким? – Шкипер кивнул на него, как бы показывая, что он пытается сказать. – С твоим-то списком заслуг тебя не только в армию было не взять, тебе пожизненное светило, хотя бы за систему военной базы… а сейчас, мистер рассудительность, здравствуйте. Куда делась вся наглость, неужели в строю отбили? – Я просто понял, что не стоит циклиться на мнении окружающих, и что оно мне не нужно, – пожал плечами Ковальски. – А до этого оно тебя, будто, волновало? – фыркнул капитан. – А разве было не заметно? – ученый с удивлением вскинул брови, поворачивая голову к собеседнику. – Если б не волновало, ты бы на меня так не вызверялся – было бы не за что. – А извиниться передо мной не желаешь, кстати? – прищурился Шкипер. – У других вон прощения уже попросил. – Я в чем-то был не прав? – по лицу Ковальски невозможно было понять, он издевается или серьезно не понимает. – Ты сам подумай, я тебя не подначивал, ты первым шел на конфликт. Ладно, музыка в четыре утра была плохой идеей, но и обвинять меня во всех смертных грехах не стоило. – Помнишь, Ковальски, – проговорил Шкипер, отрываясь от стены и опираясь ладонью на пол, чтобы можно было повернуться всем корпусом к собеседнику. – Я благодарил небо за то, что ты вернулся в норму? Так вот: я ошибался… – Что поделать, все мы не идеальны, – развел руками лейтенант. Шкипер на минуту задумался, вновь прислонился к стене и крепко затянулся едким табачным дымом. Запись кончилась и началась заново. – Ладно, с армией мы, может, разобрались, – выдал он свою мысль, которую некоторое время обдумывал. – А музыку ты всегда так громко врубал? – Когда у тебя с одной стороны сосед сверлит стенку, с другой на полной громкости орет диктор в новостях, а под окном кто-то бьет кому-то морду, пока ты пытаешься писать курсовую – либо так, либо свихнуться, – пояснил Ковальски. – Я предпочитал, чтобы с ума сходил не только я. – Но сейчас-то ты не пишешь курсовую? – Но стресс от последних событий примерно такой же. – А вот это? – Шкипер кивнул на самокрутку в руке лейтенанта. – Самый ходовой способ расслабиться, – Ковальски отвечал спокойно, хотя со стороны их разговор мог походить на допрос. – Сейчас, правда, совсем не берет. Я на таких вещах хорошенько прокололся в свое время, не на траве, правда. Прими мой совет: никогда не вдохновляйся экспериментами ученых, живших за век до тебя, это приводит зачастую к плачевным результатам. – А почему «Доктор Пеппер»? – этот вопрос был куда как более внезапным, но для командира, видимо, имел значение. Он определенно задался целью закрасить все белые пятна на этой карте. – Сейчас уже, я думаю, «Сержант Пеппер», – задумчиво усмехнулся Ковальски, самозабвенно гася окурок о стену. – Да и хор одиноких сердец нашелся… – Опять твои мудреные шуточки, – покачал головой Шкипер. – Извини, – искоса глянул на него лейтенант. – Ты знаешь, со мной часто бывает. Просто в нем кофеин и много сахара. – Вот, вот что в тебе не так! – воскликнул командир, щелкая пальцами, словно только что нашел нужный ему кусочек паззла, завершивший цельную картинку. – А я все думал, что в тебе изменилось. Ты просишь прощения, когда умничаешь! – Не всегда, – эта фраза была столь загадочной, что заставила Шкипера вновь задуматься, и, спустя минуту, он в очередной раз повернулся к подчиненному. – Так твои слова про «идеальность» обо мне были?! Они знали друг о друге все, и в то же время ничего не знали. Никогда не рассказывали о своем прошлом – не было повода. Но, как показала практика, одним знанием хронических болячек, боевого опыта и цвета зубной щетки обойтись было невозможно. Они жили бок о бок, спали под одной крышей, а порой, если припекала нужда, и вместе, по двое, по трое, а бывало, что все четверо, для сохранения тепла. Но о том, кто их родители, с кем они дружили в школьные годы и чем тогда занимались, были ли скаутами или, может, били из рогаток соседские стекла – никто не интересовался. И никто бы так просто не сказал, что Ковальски когда-то тайком таскал химикаты из школьной лаборатории, а Шкипер, к примеру, носил свеженькие, выглаженные рубашки под строгим жилетом. Но все это имело свои последствия. Шкипер стал капитаном отряда, строгим и беспрекословным, Ковальски – его хоть и спокойным, но во многом своевольным заместителем. Рико толком ничего не мог рассказать о своем прошлом, но было ясно, что и на подрывнике оно оставило неизгладимый отпечаток. Один Прапор был открыт для них всех, словно книга: Англия, военное училище, уход «по семейным обстоятельствам», внеплановая поездка в Штаты, неудачное знакомство с типичным населением Нью-Йорка. И новая семья из трех взрослых мужчин, заменивших ему отцов и братьев. Они, буквально наглядное пособие к слащавому постулату о том, что «мы такие разные и все-таки мы вместе», полагали, что им вполне достаточно и того, что имелось. Как говорится: не сломано – не чини... но достаточно не было. И с этим еще только предстояло что-то сделать.

***

– Еще не спишь? – Ковальски выглянул из лаборатории, глаза у него слезились от долгого напряжения, и оттого блестели в приглушенном свете лампы. Рико не спал. Сидел на старом деревянном ящике, закинув ногу на ногу, и вырезал внушительного вида ножом крохотную деревянную фигурку. Оглянувшись на голос, он тут же спрятал свое произведение в карман, а нож на пояс. – Я не подсматриваю, покажешь потом, – лейтенант подошел ближе. – Можно? Конечно, ему было можно. Рико подвинулся на край ящика, уступая напарнику место за своей спиной. Тот опустился, чувствуя знакомое тепло позади себя, и откинул голову подрывнику на плечо. Тот дышал спокойно, размеренно, и это напоминало мягкие волны – если закрыть глаза и расслабиться, можно было почувствовать, как неведомая сила тянет тебя назад, заставляя опрокидываться куда-то во тьму, все дальше и дальше, но стоит разомкнуть веки, и окажется, что все было лишь короткой иллюзией. – Спасибо, что присматривал за мной, – видимо, к этому разговору Ковальски готовился достаточно долго, так как прошло уже больше недели с момента, как все устаканилось. – И прости, что заставил поволноваться. Рико позади него рыкнул и покачал головой – лейтенант не видел, но определил по движению мышц – в знак того, что не стоит извиняться за это. Это не его – Ковальски – вина, что так вышло, на все воля случая. Такое могло произойти с каждым. Из них – уж точно. Ученый вздохнул, пошевелился – острые лопатки упирались напарнику в спину – отодвинулся и слегка повернулся, совсем не оставляя себе места на не слишком широком, хоть и удобном ящике. – Но, если что-то болит, все равно надо лечить, – повторил он, и подрывник забыл, как дышать. – Дай руку, я посмотрю. Рико послушно протянул запястье. Тонкие холодные пальцы коснулись повязки – подрывник догадался ее сменить, разве что навыка не было, чтобы сделать это достаточно аккуратно. Сержант глубоко вздохнул и успокоился: напарник. Его напарник. Понимающий, что он говорит, чувствующий, где болит. Совершенно не ведающий, что сказать, но абсолютно точно знающий – когда, и чувствующий нужный момент. – Азотная, – вновь так же тихо проговорил Ковальски. – Идем-ка, я тебя еще раз перевяжу. Время утекало сквозь пальцы. За эти несколько дней мимо словно пролетели годы, сменялись кратковременные эпохи. Двадцать первый век вновь на минутку уступил место своему предшественнику, в памяти всплывала полузабытая музыка, знакомые ранее запахи, образы. Возрождались и вновь гасли старые привычки. И все вернулось на круги своя. И ничего не изменилось.