История о лондонской мгле

В привычном лондонском тумане улица темна и нечётка, словно дагерротип. Мокрая от измороси мостовая блестит в тусклом, жёлтом свете газовых фонарей, а там, куда не доходит свет, вьётся в темноте тяжёлый смог, словно пряча в себе затаившихся чудовищ. Кастиэль прекрасно знает, что скрывает в себе ночной лондонский туман. Каблуки отстукивают по мостовой резким стаккато, несмотря на то, что Кастиэль пытается ступать как можно осторожнее. Морщась и придерживая платье, он переступает маленькие лужи и перепрыгивает через большие. В лужах вода, или же лошадиная моча — ничто не вдохновляет испачкать платье. Он не скоро сможет заработать на новое. — Куда спешишь, мой ангел? — слышит он за собой, но не оборачивается. По тротуарам прогуливается достаточно шлюх — есть, из чего выбрать. У Кастиэля же другие планы на сегодняшнюю ночь. Или у кого-то другого — на него. Он проходит первый каменный дом с табличкой «Flowers & Dean St.» и как обычно не может сдержать ироничной улыбки (пусть и сомневается, что жители Лондона оценили бы шутку — то, что их худший кошмар и неуловимый зверь нагло терроризирует улицу, названную его именем), сворачивая в тёмный, сырой переулок, освещённый единственным висящим в начале фонарём. Всё остальное тонет в темноте. Кастиэль щурит глаза: ему кажется, что тьма движется, словно в ней притаились сотни пауков, нетерпеливо перебирающих лапками и плетущих седые сети между домами. Но это всего лишь лондонский туман плывёт в воздухе, скользит по мостовой и обволакивается вокруг засоряющих переулок бочек и ящиков. Ветер свистит громче, и Кастиэль плотнее кутается в шерстяную накидку, обвивает шею горжеткой из серебристой лисы; её стеклянные глаза искрятся в тусклом свете фонарей. — Заблудились, мисс? Кастиэль почти подпрыгивает на месте, ругается под нос, что опять позволил подкрасться к себе. — Я не женщина, — разгневанно рычит он, сжимая пальцы на костяной ручке зонтика. — О чём ты, впрочем, хорошо знаешь. Что-то движется в темноте столь же плавно, как и туман, но с иным умыслом — как крадущийся хищник. Кастиэль слышит тихое фырканье и шелест. — О, да, — рокочет темнота. — Я хорошо знаю, что скрывается под этими тряпками. Кастиэль не в состоянии уловить момент, когда ему удается разглядеть лицо Дина: в какой-то миг тени просто складываются в знакомые черты, а может, исчезают, чтобы раскрыть их. Кастиэль не уверен. Дин — суть тьмы, даже если он всего лишь человек: тени окружают и заполняют его, и, невзирая на то, что его фигура становится всё отчётливей, у Кастиэля складывается впечатление, будто нити сумерек оплетают его тело, тянутся за ним, неохотно выпуская из своих объятий. Как паутина за пауком. По губам Дина бродит знакомая кривая усмешка, от вида которой Кастиэлю одновременно хочется ударить его зонтиком и высосать ему мозги через член. — Ты пришёл. — В голосе слышна лишь насмешка, и Кастиэль чувствует разочарование, будто ожидал услышать что-то другое, хотя и сам не знает что. — Как и обещал, — отвечает он, пожимая плечами и поправляя сползший мех. Дин осторожно делает шаг вперёд, не спуская с него глаз,словно не хочет спугнуть. Напрасные опасения. Кастиэль не чувствует страха. — Несмотря на то, что я сделал с тобой в прошлый раз? Румянец расползается по щекам Кастиэля, и он закусывает губу, неосознанно сдвигая бёдра в попытке сжать между ними пульсирующий тупой болью член. Уже зажившие порезы на чувствительной коже паха и внутренней части бёдер отзываются фантомной болью, заставляющей Кастиэля опустить взгляд и нервно облизнуть губы. Если Дин подумал, что напоминание об их последней встрече вернёт ему здравый смысл и заставит убежать, то он ошибся. Только Дин изучил его достаточно хорошо, чтобы знать, как достигнуть прямо противоположной реакции. Его улыбка становится шире, и Дин делает ещё один шаг. — Ты не боишься меня, Кастиэлла? — временами Дин произносит его имя на манер женского, словно глумясь, и у Кастиэля возникает желание запрыгнуть на него и доказать, насколько он не прав. Это ощущение все еще коренится где-то внутри, но гораздо чаще второе побеждает и он намного сильнее мечтает о том, чтобы раздвинуть перед Дином ноги и принять в себя все, что он может предложить. Его тело, насмешки, нож — что угодно, потому что только с Дином Кастиэль не чувствует себя пустым, безразличным и одервеневшим. Только с ним его кровь кипит и почти испаряется в холодном воздухе, пока Дин ласкает его кожу лезвием бритвы. — Нет, — не раздумывая шепчет он, и вдруг в одну необозримую секунду его спина и затылок расцветают болью, когда Дин почти бросает его на стену, сжимая пальцы на горле и прекращая подачу кислорода. Ручка выроненного из рук зонтика громко стучит о мостовую. Глаза Кастиэля широко распахиваются, так же как и рот; он отчаянно пытается вдохнуть, но пальцы Дина сдавливают ему трахею и вбивают череп в кирпичи. Вскоре по щекам Кастиэля текут слёзы, а взгляд теряет остроту — зрачки смотрят в пустоту, огромные и черные от недостатка кислорода. И от возбуждения. Дин приближается к нему, наблюдает с тенью какого-то холодного очарования на лице, словно присматривается к диковинке в цирке. Зрение Кастиэля размыто, но он и так видит, как Дин медленным, чувственным движением облизывает губы. — А должен, — тихо говорит Дин, кривя губы в улыбке. Вторая его рука бродит по телу Кастиэля, сжимая грубую, голубую ткань платья, проникает между ног. Дин потешно фыркает и ослабляет хватку на горле, но не убирает ладонь, вместо этого прижимая её к лихорадочно пульсирующей артерии. — Всегда возвращаешься ко мне, верно? Моя хорошая девочка. Не нужно даже поводка. Кастиэль закатывает глаза, но жар растекается по телу, и, не сдержавшись, он прижимается пахом к тёплой ладони Дина. Вырвавшийся из саднящих лёгких звук напоминает жалобное мяуканье, и Дин беззвучно смеётся, блуждая взглядом по его лицу. — Как обычно готов, Кас? Ты подготовился для меня? Кастиэль кивает, закрывая глаза. Едва ощутимая ладонь Дина неподвижно лежит на его промежности, и Кастиэль бесстыдно качает бёдрами, пытаясь вынудить Дина отреагировать. Но Дин не даёт себя спровоцировать, и Кастиэль разочарованно приподнимает веки, чтобы смерить его злым взглядом. Но от голода в глазах Дина в горле пересыхает. — Как ты это делаешь? — шепчет Дин, наконец-то начиная двигать рукой, массируя невыносимо распухший член через слои льна, шерсти, шифона и атласа. Кастиэль подавляет стон и снова закрывает глаза. — Ложишься на спину, голый, раздвигаешь ноги и засовываешь палец за пальцем, пока не умещаешь туда всю ладонь? А может быть, ты используешь... аксессуары? — Дин утыкается лицом в его шею и глубоко втягивает запах. — Ты пахнешь, как течная сучка, Кас, Господи... ммм... — приводит языком по шее Кастиэля, слизывая дорожку пота. — Ты думаешь обо мне? Думаешь обо мне, когда трахаешь себя пальцами? Я знаю, что ты стоишь на четвереньках, как сука, ждущая, когда её покроют, и представляешь, что я там, верно? Кастиэль жалобно стонет, когда пальцы Дина жёстко сжимаются; бросает нервный взгляд вглубь улочки, но шанс, что кто-то услышит, невелик, и еще меньший — что кто-то появится в темном ночном переулке Ист-Энда только для того, чтобы проверить, что там происходит. — Отвечай, — приказывает Дин, прикусывая нежную кожу прямо над краем воротника и сжимая её всё сильнее и сильнее. — На четвереньках, — цедит Кастиэль сквозь стиснутые зубы. — Думаю о тебе. Никаких аксессуаров. Только пальцы. — Я так и знал, — Дин торжественно улыбается и перемещает ладонь на бедро Кастиэля, с силой впиваясь в его тело. На этот раз Кастиэль не может сдержать стона и раздвигает ноги. — Бьюсь об заклад, что ты думаешь обо мне, когда очередной пьяница трахает тебя в одном из этих переулков, всегда сзади и только задирая платье, чтобы создать для своей мужской гордости хотя бы иллюзию, что ты женщина, а, Кас? Наверное, каждый из них называет тебя хорошей девочкой, плюёт в тебя и даёт пощёчину, а ты позволяешь, потому что от тебя ждут, что ты будешь послушной девочкой, продающей себя кому попало. Наверное, после этого бросают деньги на мостовую, чтобы увидеть, как покорно ты наклоняешься. Скажи мне, Кас, тебе доставляет это какое-то удовольствие? Они дают тебе достаточно денег и удовлетворения, чтобы купить эту милую одежду? Голову даю на отсечение, что нет. Голову даю на отсечение, что они даже не видят в тебе человека. Никто о тебе не переживает, Кас. Никто. Я мог бы задушить и выпотрошить тебя здесь и сейчас, и никто бы по тебе не плакал. Никто не заметил бы твоего отсутствия, разве что кто-то из твоих мальчиков по пьяни споткнулся бы о труп. Никого не волновало бы твоё имя — всего лишь ещё одна убитая в переулке шлюха. Кастиэль вздыхает, когда Дин забирается под платье и нижнюю юбку, чувствует, как холодный порыв ветра лижет его обнажённые икры и бёдра, покрытые тонким шерстяным бельём. Прикусывает губу, чтобы сдержать унизительный стон, когда ладонь Дина возвращается на промежность, ощущаясь ещё теплее и лучше, чем раньше. То, что говорит Дин, неправда. Кастиэль — не из числа тех мужчин-шлюх, что дают командовать собой за копейки, пудрят белилами лицо, чтобы скрыть щетину, и мажут розовым щёки, чтобы добавить себе изящного девичьего румянца. Ему не стыдно за то, кто он есть. Он никогда не старался этого скрыть и он знает себе цену, никогда никому не позволяя унижать себя так, как говорит Дин. И Дин прекрасно об этом знает, но делает вид, будто не видит разницы между ним и теми жалкими созданиями, а Кастиэль позволяет себе увлечься его фантазиями, вдохновлённый хриплым шёпотом, сочащимся в ухо, словно яд. Пальцы Дина вторгаются под бельё, после чего не спеша расстёгивают ряд маленьких перламутровых пуговиц, раздвигают ткань. Дин падает на колени, а Кастиэль широко открывает рот и кусает ладонь, подавляя стон и сосредотачивая внимание на солоновато-горьком вкусе кожи и средства для чистки перчаток. Вторая рука Кастиэля погружается в волосы Дина, сжимаясь в кулак. Он отчаянно желает прижать его к себе и заставить открыть рот, но не делает этого. Не только из-за того, что Дин бы не позволил, но прежде всего по той причине, что лёгкое, почти неощутимое прикосновение губ Дина к его горячей коже — как прекрасная пытка, в которой Кастиэль не в состоянии себе отказать. Дин обхватывает его член рукой, нежно, одними кончиками пальцев, и прижимает щёку к паху Кастиэля, касаясь губами сбоку, будто играя на флейте. Кастиэль проглатывает стон разочарования и сильнее вгрызается в перчатку, чувствуя, как слюна течёт по подбородку. Его бедра беспомощно дергаются, но в этот момент другая рука Дина скользит глубже меж его бедер и мягко трет влажное кольцо мышц. Кастиэль уже сам не знает, какое место требует более интенсивных ласк, не может решить: желает ли погрузиться в тесный, горячий, мокрый рот Дина или двинуть бедрами и насадиться на его палец. Низ живота горит и покалывает, и Кастиэль почти плачет, боясь пошевелиться. Один неверный жест с его стороны — и Дин перестанет его касаться, просто встанет и уйдет, оставив на этой проклятой улице, как уже сделал однажды, когда Кастиэль не был послушен. Во время их последней встречи Дин был холоден и жесток, и даже если Кастиэль хочет боли и иногда провоцирует его, он предпочёл бы, чтобы ситуация не повторялась. Боль, которую Дин дарит ему в награду за послушание, намного слаще той, которую он получает в качестве наказания. Лишь через некоторое время Кастиэль осознает, что Дин до него не дотрагивается. Тепло, принимаемое за касание пальцев — всего лишь его дыхание, окутавшее член, а сам Дин смотрит на него снизу вверх голодным взглядом. Кастиэль не может сдержать жалобного стона от вида своего болезненно-напряжённого, истекающего прозрачной жидкостью члена, прижатого к щеке Дина. На его глазах пенис пульсирует сильнее, выплёскивая несколько капель, приземляющихся под глазом Дина. Тот не реагирует, даже не мигает, всё ещё пристально смотрит на Кастиэля, словно размышляя, куда лучше приложить нож, чтобы было больнее, а куда — чтобы обильно шла кровь. Кастиэль облизывает губы и настороженно ждёт. Внезапно Дин смеётся и приставляет губы к головке, не опуская взгляда. Высасывает собравшуюся там жидкость; Кастиэль цедит сквозь зубы проклятие, когда кончик языка мягко тычется в крошечную дырочку. — Ты уверен, что не женщина, Кас? Не встречал ещё мужчины, который становился бы влажным при мысли о том, что через минуту кто-то растянет его тесную щёлку. — Ты это сделаешь? — быстро спрашивает Кастиэль, прежде чем успевает прикусить язык. Но он больше не может выносить напряжения и неопределённости, а вид тёмных, горящих похотью глаз Дина, мутит его разум. Дин прикусывает губу. — Что я сделаю? Кастиэль прикрывает глаза, чувствуя, как на щеках расползается румянец унижения. — Растянешь мою... тугую щёлку, — бормочет он сквозь стиснутые зубы. Господи, некоторые клиенты заставляли его говорить вещи намного более грязные и унизительные, но только Дин может сделать так, что Кастиэль краснеет, как невинная барышня. Дин задумчиво склоняет голову. — На самом деле ещё не знаю. Зависит от того, насколько узко. И если ты будешь вести себя как хорошая девочка и делать то, что тебе велят. Ты будешь делать то, что я тебе скажу, Кас? Кастиэль кивает с таким энтузиазмом, что шпильки, удерживающие его шляпку на месте, немного ослабевают, и та чуть съезжает на лицо. — Хорошо, — ворчит Дин, стирает с щеки липкую каплю и слизывает её с пальца. — Если будешь себя хорошо вести, мы сделаем это лицом к лицу. Ты любишь смотреть мне прямо в глаза, обниматься и прочее. Романтик, да, Кас? Кастиэль не собирается отрицать правду, даже если из уст Дина это звучит как насмешка. И позволяет себе лишь мягко провести пальцами по его волосам. От материала перчатки они электризуются и прилипает к ней. — Но у меня есть одно условие, милый, — тянет Дин. — Ты не можешь кончить мне в рот. Как только ты почувствуешь, что приближаешься — скажешь мне об этом. Если забудешь, то я тебя оставлю. Понял? Кастиэль прикусывает губу и разражается мысленными проклятиями, но все равно кивает. Это может оказаться сложнее, чем кажется. Рот Дина блядски-волшебный и горячий, а неутомимый танец проворного языка и сопровождающие его звуки могут довести Кастиэля до безумия, в котором он теряет ощущение реальности. Дин превращает его в безвольную куклу, с которой может делать — и, как правило, делает все, что ему вздумается. Победа над рефлексом, заставляющим сдаться и погрузиться в блаженный дурман, потребует всей концентрации и силы воли, которой, как опасается Кастиэль, у него нет. Один взгляд на лицо Дина, в котором сквозит уверенность в том, что он подчинится его приказам, заставляет Кастиэля снова кивнуть, на сей раз с большей твердостью. В конце концов, награда за усилия будет того стоить. Дин улыбается, обнажая зубы, и похлопывает его по бедру. — Чудно. Дин не спешит; свободной рукой захватывает его член в кулак и медленно движет им, наблюдая, как головка то прячется в крайней плоти, то выходит из неё, распределяет выступившую жидкость по всей длине, так что вскоре его ладонь скользит без малейшего трения размеренными, одурманивающими движениями. Кастиэль закрывает глаза и концентрируется на прикосновениях, покачивая бёдрами в медленном, чувственном ритме. Он ощущает деликатное прикосновение влажных губ, с трудом удерживая громкий стон, и лишь хмурит брови, вслушиваясь в собственное дрожащее дыхание. Но когда губы Дина плотно сжимаются вокруг головки его пениса, а кулак — ствола, из горла Кастиэля вырывается задушенный, с ноткой плача всхлип. Боже, Кастиэль так хочет сказать Дину, как хорошо, как восхитительно он выглядит там, внизу, сосредоточенный, словно дарить Кастиэлю наслаждение — единственная цель его жизни. Ему хочется, чтобы Дин смотрел ему в глаза, когда он попросит прочитать в них то, что не решается сказать вслух — Кастиэль действительно боится произнести хоть что-нибудь, поэтому лишь наблюдает за размеренно движущейся головой и за этими красивыми, упругими губами, покрасневшими и влажными, широко растянутыми вокруг его члена. Дин отстраняется и Кастиэль мгновенно ощущает как холодный воздух касается члена, обильно покрытого слюной, но Дин тут же сжимает на нем кулак и опять плотно обхватывает головку губами. Кастиэль, безвольный, будто тряпичная кукла, опирается о стену, снова кусая ладонь, вздыхая и борясь с охватывающим его чувством легкости и отрешенности. Дин все время меняет тактику: то сильно дергает рукой, то ласкает член медленными плавными движениями, то коротко, по-кошачьи облизывает, обхватывая пальцами и губами настолько плотно, что в глазах Кастиэля темнеет, будто Дин снова сжимает его горло. Это настолько отвлекает, что поначалу он совершенно не замечает, как Дин скользнул в него пальцем. И лишь когда он проникает так глубоко, что достает до самой чувствительной точки, массируя ее круговыми движениями, Кастиэль запускает обе руки в волосы Дина, притягивая к своим бедрам и зажимая между ними коварную руку. Дин тихо смеется, не выпуская его член изо рта и не прекращая ласкать. Вибрация заставляет Кастиэля закатить глаза и невольно толкнуться вперед, без сопротивления погружаясь в горло Дина. Массирующий палец давит изнутри, будто бы Дин поощряет его войти ещё глубже, и Кастиэль также не оказывает сопротивления и не может сдержать задушенный смешок, чувствуя себя проклятой марионеткой в руках кукловода, принимающего решение о каждом её движении, и это сравнение является одновременно и метафорическим, и чертовски буквальным. Однако избыток впечатлений начинает приносить свои плоды, тем более что Дин не только безжалостно заглатывает его целиком, утыкаясь носом в пах и сглатывая, из-за чего его горло сужается ещё сильнее, но тянет его на себя, обхватив свободной рукой, проникая уже двумя пальцами и сильно давя на простату. Каждый кусочек тела Кастиэля пульсирует, и он ощущает собирающийся в животе грызущий огонь, пожирающий его, словно пламя фитиль. В последний момент, прежде чем всё в нём взрывается, Кастиэль отталкивает от себя Дина, почти рыдая от чувства потери, когда пальцы выходят из него, а холодный ночной воздух кусаче щиплет промежность, лишь немного ослабляя внутренний жар. Кастиэль тяжело дышит, вслушиваясь в грохот крови в ушах и снова закрывает глаза - вид разрумянившегося Дина с припухшими губами явно не помогает успокоиться. Когда он открывает глаза, Дин все еще стоит на коленях, прикусив губу. — Тебе удалось, — говорит он с ноткой удивления в голосе, и Кастиэль с силой кусает себя за язык, чтобы не взорваться истерическим смехом. — Прошу, — выдавливает он вместо этого. Голос отказывается повиноваться, и Кастиэль больше не в состоянии продолжить, потому просто умоляюще смотрит на Дина в надежде, что тот поймёт. Конечно, Дин понимает. — Ты такой хороший мальчик, Кас, — шепчет он, поднимаясь. Кастиэль стоит скрючившись, почти согнувшись пополам, словно боясь, что малейшее изменение положения вновь разожжет огонь, но Дин обхватывает обеими ладонями его лицо и приподнимает, чтобы заглянуть ему в глаза. От волнения дыхание Кастиэля снова ускоряется. Вцепившись пальцами в толстый, грубый материал плаща, укутывающего Дина, он жалобно стонет, больше не заботясь о сохранении видимости хоть какой-либо гордости. Дин и так знает, что это — маска, что Кастиэль только играет уверенность в себе, на самом деле являясь обычной шлюхой, истосковавшейся по члену, а от других шлюх отличается лишь тем, что желает всего один член, тот, что сейчас бесстыдно упирается ему в пах сквозь бесчисленные слои одежды. А потом Дин приказывает: — Повернись. — И мир Кастиэля падает в руинах. Нет. Не так. Так не должно быть. Потому что в одном Дин был прав — другие предпочитают брать его вот так, сзади, не глядя в лицо, но с Дином всегда было по-другому. Дин всегда видит в нем Кастиэля, а не безликого мужчину-шлюху, которого может поиметь любой; только Дин принимает его таким, какой он есть. Кастиэль стал зависим от выражения зеленых глаз, когда распадается в его руках, словно Дин хочет склеить его, сшить, создать заново по своему образу и подобию. И неважно, что они перепробовали все позиции, неважно, что нет такой, которую Кастиэль не захотел бы больше повторять; важно лишь то, что Дин пообещал сделать это по-другому, но изменил свое решение, невзирая на то, что Кастиэль сделал все, чтобы оправдать его ожидания. Это куда больнее, чем ножевые порезы на его бёдрах. Дин нетерпеливо пихает его в плечо, и Кастиэль вместе со слюной сглатывает растущую панику. Послушно и неукоснительно поворачивается лицом к стене и резко моргает, чтобы избавиться от жжения под веками. Слышится звук расстёгиваемых брюк, и тёплое тело Дина прижимается к его спине. Кастиэль чувствует горячие губы на шее, прямо под ухом, сосущие кожу с такой силой, что, безусловно, останется след. Дин окунает пальцы в мягкий лисий мех и сдвигает его ниже, расстёгивает высокий воротничок, чтобы добраться до обнажённого, безумно пульсирующего пульса, и прижимается к нему ещё сильнее, позволяя Кастиэлю почувствовать у себя на крестце восхитительную твёрдость эрекции. Проводит рукой по пряже волос около уха, целует его, мягко прикусывая мочку. — Ночка стала темна, Джеку искра мила, — тихонько напевает он, странствуя ладонями по телу Кастиэля, комкая и подтягивая платье и юбку, пока, наконец, не доходит до обнажённых бёдер. — Пламенем стала искра, в нём его жажда нашла. — Кастиэль помнит песню достаточно хорошо, чтобы знать, что в этой строке должно было быть слово "мисс", созвучное с именем Лиз, одной из жертв Дина. — Имя ему было Кас, — напевает Дин, массируя его бёдра и шлёпая по ягодице, делая акцент на имени. — Тело его Джек рассёк пополам. Дин поворачивает голову Кастиэля за подбородок, чтобы облегчить себе доступ к его рту, но останавливается, когда натыкается губами на влажную, солёную дорожку. Обхватывает его крепче и слизывает слезу. — Шшш, Кас, — шепчет он нежным голосом, и у Кастиэля мелькает мысль, что Дин неправильно его понял, что думает, будто он его боится, но Дин, как обычно, доказывает, что знает его насквозь. — Я помню, что обещал тебе. Ты заслужил награду, и я не собираюсь тебя её лишать. За кого ты меня принимаешь? Кастиэль всхлипывает, стараясь не показывать, насколько большой груз свалился с его сердца, но Дин смотрит на него так, словно всё замечает. — Глупый мальчик, — шепчет прямо на ухо и сильно кусает его, отчего Кастиэль вскрикивает от боли. — Это за отсутствие веры в меня. Я думал, ты веришь мне. — Я... верю, — заикается Кастиэль. — Ты уверен? Кастиэль вдруг разворачивается в руках Дина, чтобы посмотреть ему в глаза, не обращая внимания на то, что горжетка соскальзывает с плеч. Дин ловит мех прежде, чем тот падает на мокрый тротуар, и бросает его на груду пустых деревянных ящиков. — Да, — решительным тоном говорит Кастиэль. — Теперь, наконец, ты начнёшь меня трахать? Широкая улыбка расползается на губах Дина, и блеска в глазах достаточно, чтобы компенсировать момент неуверенности, поэтому, когда сильные руки задирают его платье и сжимают ягодицы, Кастиэль чувствует себя так легкомысленно, что, не задумываясь, одним скачком запрыгивает на Дина, плотно обхватывая его руками и ногами. Удивлённый, тот делает шаг назад, но быстро восстанавливает равновесие и прижимает Кастиэля спиной к стене, поудобнее подхватывая его за бёдра. — Ты должен помочь мне, — бормочет он, потираясь носом о челюсть Кастиэля. — Мне не хватает рук. Кастиэль спускается на землю, прорываясь через зажатые между их телами слои одежды. Ему хочется взвыть от злости, и впервые в своей взрослой жизни он жалеет, что не одет в обычные брюки, потому что материал не заканчивается — под одним слоем следующий: то тонкое кружево, то скользкий атлас, то грубая шерсть. Его пальцы вязнут в них, а веселье на лице Дина вовсе не помогает сосредоточиться, особенно когда он наклоняется и мягко кусает уже излишне чувствительное от укусов ухо, сжимая зубами и толкаясь языком. Кастиэль выдыхает проклятие и наконец чувствует под пальцами что-то, что не является тканью, что-то живое и горячее, дрожащее под его прикосновением. Ухватывается за это рукой, не отказывая себе в нескольких не очень осторожных рывках, вынудивших Дина зашипеть и хлопнуть Кастиэля по ягодице. Кастиэль широко улыбается. Не может сдержаться, хоть и знает, что, должно быть, выглядит нелепо: обнажившееся дёсны, морщины у глаз и врезающиеся глубоко в щёки уголки рта. Но он не переживает потому, что Дин отвечает такой же глупой улыбкой, обнажая идеально-ровные зубы и приподнимая бровь. — Готов дать трахнуть себя? — спрашивает он, на что Кастиэль отвечает красноречивым закатыванием глаз. Дин улучшает захват, перемещая руки под колени Кастиэля, так что его ноги раздвигаются ещё шире, давая ему больше места для борьбы с наполовину расстёгнутым, неудобно врезающимся в бедро нижним бельём. В какой-то момент ткань сдаётся и расходится, и теперь Кастиэль с лёгкостью может согнуться в руках Дина и направить головку его члена к цели. Все его мышцы напрягаются в ожидании, и Кастиэль вынужден на секунду закрыть глаза и сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем успокоиться достаточно, чтобы открыться для Дина. Когда Дин наконец начинает медленно протискиваться сквозь кольцо мышц, Кастиэль облегчённо вздыхает и расслабляется, отпуская всё, кроме веса собственного тела. Ничто не в состоянии сравниться с чувством жизни - беззащитным, отдавшимся на милость переменчивому настроению Дина, с каждым разом всё более полным, и не только в буквальном смысле. Дин является тем, чего всегда не хватало в жизни Кастиэля: сладким, ядовитым кусочком, который Кастиэль проглотил вместе с крючком. Каждый раз, когда Дин уходит, он ощущает острую, царапающую внутренности боль, чувствует голод и пустоту, которую может заполнить исключительно близость Дина — а ближе быть уже и не может, разве что если он сам целиком заберётся в Кастиэля и останется там, грызя его изнутри, как какая-то демоническая личинка. Иногда Кастиэль думает, что Дин уже это сделал. — Ооох, Господи, — тихо стонет он, когда Дин погружается в него целиком. Почти минуту он не может отойти от шока — так всегда бывает при встрече с Дином после недели подскакивания на членах безымянных мужчин. Он всегда забывает, как плотно Дин может его заполнить, по самые края, и это имеет мало общего с немалым размером, а скорее с тем фактом, что они подходят друг другу так, будто созданы друг для друга; до такой степени, что Кастиэль теряет дыхание и вынужден подождать несколько минут, чтобы прийти в себя. Иногда Дин даёт ему эти несколько мгновений, иногда — нет. Видимо, в этот раз он не был милосерден, потому что когда к Кастиэлю возвращается ясность сознания, Дин уже успевает набрать темп и вбивается в него размашистыми, глубокими движениями. Каждое вырывает из легких Кастиэля неконтролируемые хрипы несмотря на то, что ни одно не попадает в то место, о прикосновении к которому мечтает Кастиэль и его разочарование растет. Он пытается принять более удобное положение, выгибаясь так, чтобы хоть немного повысить шансы на лучшую стимуляцию, но Дин рычит, сильнее сжимает пальцы, прижимая его к стене и эффективно обездвиживая. Кастиэль подчиняется, сильный озноб, сотрясающий его тело каждый раз, когда член Дина выскальзывает из него и погружается вновь — раздражает все нервные окончания — это и так больше, чем он может вынести. Дин, как обычно, не издаёт никаких звуков, но сбивчивое, горячее дыхание опаляет шею Кастиэля, а пальцы впиваются в ягодицы. Кастиэль делает вывод, что это не продлится долго, и слава тому, кто управляет этим миром — он не уверен, что смог бы выжить, если бы Дин захотел, чтобы это длилось вечно. Не сегодня. — В следующий раз, — рычит Дин, — я отвезу тебя к себе, привяжу к кровати и буду держать там всю неделю, или дольше, буду трахать, когда вздумается, потому что ты мой, Кас, а потом я вырежу у тебя на груди своё имя, чтобы ты всегда помнил об этом. В ответ Кастиэль тоскливо стонет, прижимается к нему сильнее, впиваясь пальцами в плечи, и молится о том, чтобы Дин, наконец, позволил кончить, потому что его чёртов член скоро лопнет от переизбытка крови. Мышцы горят животворным огнём, и и Кастиэль думает, что если не кончит сейчас, сейчас же, немедленно, то через минуту попросту потеряет сознание от недостатка кислорода. Но он не может, даже если бы к его голове сейчас был приставлен пистолет, не может — и это вина Дина; именно поэтому Кастиэль уже не находит никакого удовольствия в игре с самим собой. Как бы интенсивно он не мастурбировал, ему всегда не хватает этой последней капли, окончательного толчка, короткой, садисткой команды, обрывающей все нити и посылающей его вниз, в пропасть; именно поэтому он никогда не кончает, даже если клиент любезно пытается его отблагодарить. Наконец Дин выругивается и останавливается, впиваясь пальцами в бёдра Кастиэля так жёстко, что синяки не сойдут, вероятно, всю неделю, может, и дольше, а Кастиэль сжимает зубы на его голом плече, чтобы не закричать от боли. «Пожалуйста, — думает он, — пожалуйста, пожалуйста, молю тебя». — Твоя очередь, малышка, — хрипло сипит Дин, опаляя его ухо горячим дыханием и всё ещё покачивая бёдрами. Убирает одну руку из-под колена Кастиэля (Кастиэль крепко обхватывает руками его плечи, что ничуть не меняет их позицию) и прижимает пальцы к гладкой плоти за его яичками, сквозь тонкую кожу массируя самую чувствительную точку его тела и размазывая смесь пота и спермы. — Сейчас. Единственное, в чём нуждается Кастиэль — сильнее прижаться к нему и зайтись в такой долгожданной, почти болезненной судороге, длящейся, кажется, вечность, и оставляющей его таким опустошённым, что руки безвольно падают по сторонам, а голова опускается на плечо Дина. Долгое время единственное, что он слышит — собственное, оглушительное, отрывистое дыхание и грохот сердцебиения в ушах. Последнее имеет чрезвычайно усыпляющий эффект. — Эй, эй, — весело шепчет Дин и дует Кастиэлю на шею. Прохладный ветерок на истекающей горячим потом коже заставляет Кастиэля поднять голову и пробормотать под нос проклятие. — Не спим. Ты весишь больше, чем мои обычные шлюхи, Кас. Кастиэль неуклюже сползает с него и становится на дрожащие ноги, вероятно, видоизменившиеся в пружины, потому как они совершенно не в состоянии удерживать его в вертикальном положении и, кажется, гибки, как резина. Кастиэль пьяно покачивается и хватается за Дина, хрипло смеясь и потираясь щекой о шершавый капюшон плаща. Сперма стекает ему на колени, и у Кастиэля есть предчувствие, что следующие несколько дней он не сможет сидеть на чём-то жёстче подушки, но чёрт его побери, если это не лучшее чувство на свете, особенно когда Дин целует его влажные волосы, поправляет шляпку, а после сжимает их в кулак и отклоняет голову Кастиэля, чтобы посмотреть ему в глаза. — Что нужно сказать? Кастиэль облизывает губы. — Спасибо. — Хороший мальчик, — Дин треплет его по голове, как собаку, и Кастиэль чувствует странное спокойствие от этого жеста. Адреналин, медленно растворяясь, растекается по телу, и Кастиэль снова чувствует ночной холод и вес влажной от капель дождя одежды (когда, к дьяволу, снова начался дождь?). Он дрожит, но сам не знает, то ли от холода, то ли от эмоций; Дин поправляет накидку на его плечах, закутывает шерстяной шалью и обхватывает коротким, крепким объятием, что согревает его гораздо больше, чем всё остальное. — Убирайся отсюда, — шепчет Дин. — И будь осторожен с Потрошителем. — Думаю, сегодня мне нечего бояться. Он никогда не трахает больше одной шлюхи за ночь, — бормочет в ответ Кастиэль, дрожа ещё сильнее, когда Дин тихо смеётся. — Увидимся в следующий раз, Кас. Надень те чёрные чулки. Хотя не гарантирую, что они переживут неделю после того, что я собираюсь с тобой сделать. Кастиэль выпрямляется и поднимает голову, наблюдая за Дином из-под опущенных ресниц, и его зрачки расширяются, когда он слышит то, что говорит Дин. — У меня целый ящик чёрных чулок, господин Винчестер. Желаете, чтобы я принёс с собой несколько пар? Дин улыбается самым уголком губ. — Ты настоящий ангел, Кас, — в последний раз целует его, сильно кусая нижнюю губу, и исчезает в облаке тумана. Кастиэль поднимает с мостовой давно обронённый зонтик и покидает улицу. В течение следующих дней придётся работать в два раза интенсивнее, чтобы позволить себе недельный отпуск.