La mysticite

У нас была семья атеистов. Мы никогда не праздновали Пасху и Епифани, а отмечать Рождество – уже было что-то из разряда фантастики. Честно сказать, я всегда завидовала детям, едящим мятные полосатые леденцы и, всегда с братом заглядывала в окна – посмотреть, как вся семья делает ясельки Иисуса. Лен обычно залипал на елку, стоящую в зале, щедро усыпанную гирляндами и разноцветными шариками, а я облизывалась, глядя на рыбу на красивом блюде. Отец у нас был таким – чертовым рационалом до самой дальней клеточки мозга, не признавал никаких праздников, даже дни рождения. А мама была тихушницей и той еще серой мышкой – половая тряпка, не иначе. Захочешь – вытри ноги, пожалуйста. Обо что? Да, об нее можно. А брат был на три года старше меня. И мы были очень похожи – оба светловолосые и голубоглазые. Правда, у него все же был более платиновый оттенок, а у меня глаза были почти синие. И нам всегда было ужасно интересно – откуда мы такие, если у нас оба родителя были темноволосыми и кареглазыми? Мама говорила, теребя ворот идеально выглаженной рубашки, что, возможно, это прабабушкины гены, а отец только отмахивался и, грозно нахмурив брови, отсылал нас играть куда-нибудь. И нам было до жути обидно и, казалось, будто наши родители – вовсе не родители, а какие-нибудь дальние родственники, которым нас отдали за ненадобностью. Друзей у нас не было, не смотря на то, что я, например, была довольно общительным ребенком. Все почему-то считали нас странными и боялись с нами разговаривать. А когда мне исполнилось пятнадцать лет, мне было очень обидно, что никто не хочет со мной общаться. Ну, знаете – подростковые гормоны... Я ведь тоже в тот момент хотела себе парня, а вот все как-то сторонились меня. И... Сейчас, вспоминая... Я не знаю, что именно послужило спусковым крючком. Наверное, все же, мой круг общения, который ограничивался только Леном. Я начала влюбляться в своего брата. И знаете... Это нельзя было назвать простой детской влюбленностью, это было куда глубже и серьезнее, потому что уже тогда я трезво смотрела на все вещи и четко осознавала возможные последствия своих чувств. У нас с Леном не было друг от друга никаких секретов, и поэтому я, поразмыслив над собой около пяти месяцев, пошла и призналась во всем брату. Я говорила и говорила все, о чем думала все время, я говорила и плакала, потому что на меня вдруг накатил необъяснимый страх предстоящего, а Лен улыбался и гладил мои руки, повторяя, что он этого тоже боится, но все же останется со мной, что бы ни случилось. И тогда я в первый раз поцеловалась. *** Я не знаю, как так вышло. Видимо, в порыве чувств я неплотно закрыла двери, и проходящий мимо отец отлично услышал тот наш разговор, а потом еще и увидел, что произошло дальше. Тогда меня переселили на самый чердак, а Лена чуть ли не в подвал, и мы уже редко когда могли видеться. Тогда я в первый раз узнала о подростковых попытках суицида, а брат впервые наорал на отца. И после этого родители позволили нам хотя бы обедать за одним столом. Мы жили в городе Кале, на северо-западе Франции. Замечательный портовый город, уютный такой и родной, но вот серость дней после раскрытия нашей тайны не отпускала нас, и, хотя, только мельком завидев друг друга, наши сердца бились так отчаянно, желая выпрыгнуть из груди и улечься в ладошки друг другу, мы все равно не могли бороться с осуждением нашей семьи. И мы решили сбежать. Я не помню и не знаю, как это случилось на самом деле. За нас все сделали переглядки, редкие прикосновения, еле заметные кивки и эмоции в глазах. Отец запретил матери общаться с нами, а сам держал нас в разных комнатах, но при этом мне как-то удалось выудить наши с Леном документы из рабочего кабинета. И, собрав сумку с вещами, мы сбежали в тот же вечер. Мы передвигались на поезде по всей стране, выискивая лучшее место для начала новой жизни, попутно зарабатывая деньги выступлениями на улицах – мне позволял голос и тело, которым я хорошо владела, а Лену – гитара, которую он прихватил с собой. Нам всегда было хорошо вдвоем, и знаете, несмотря на все трудности и бездомность, мы были, наверное, самыми счастливыми на земле. Ведь кто бы мог подумать – мы наконец-то можем, не стесняясь наших чувств, смеяться и запускать руки в волосы друг друга, прижимаясь к любимому телу непозволительно близко и касаться губами заветной ямочки между ключиц. Не знаю, чем для остальных было Счастье, а для нас, видимо, просто быть рядом друг с другом. Остановившись в пригородной деревушке, мы перебивались, как могли, пока нам не помогла одна старушка – сухая и костлявая на первый взгляд. Однако с такими живыми глазами и огромным добрым сердцем, хотя и ужасно одинокая. Мы жили у нее в домике, помогая ей, как могли. Я работала в местной библиотеке (сказывалось хорошее знание литературы), а Лен устроился сварщиком на стройке. И когда он приходил грязный, в поту и ужасно уставший, он никогда не сутулился, а я всегда встречала его, пусть даже приходил он иногда за полночь. Я каждый раз обнимала его крепко-крепко и говорила ему, что очень люблю, а он улыбался в ответ и целовал меня в висок потрескавшимися губами. Да, нам было тяжело. Но мы выкарабкались, да еще и показали всем, чего стоят наши совместные усилия. И, знаете, это было самое здоровское ощущение на всем белом свете – знать, что тот, кого ты любишь рядом с тобой, да еще и помогает воплотить все мечты в реальность. Бабка хоть и была сварливой, но очень нас любила, наверное, из-за того, что своих внуков у нее не было. Она всегда искренне сочувствовала и сопереживала нам, старалась помочь по максимуму, хотя нередко получалось только хуже. Работая день и ночь, совершенно не замечая слабости в теле и здоровье, накапливая деньги на нашу будущую жизнь, мы прожили так четыре года. Пока мне не наступил двадцать один год. Бабка тогда нас, взяв под белы рученьки, чуть ли не насильно потащила в маленькую церквушку, где местный Батюшка был готов обвенчать кого угодно, не боясь Божьей кары, как говорила старуха. Мы отпирались, оттягивали этот момент, брезгливо морщились, а Лен даже с отвращением сплюнул себе под ноги и процедил: - Чертова религия. Тогда бабка впервые разозлилась, и нам попало за бестактное отношение ко взрослым. И тогда, впервые за несколько лет, мы вдруг встрепенулись, встряхнули головами и потерли глаза – мы вдруг осознали, что больше нет того презрения к верующим, которое к нам прививал наш дотошный отец. Видимо, за все время работы мы повидали столько разных людей, что уже стали сами понимать, что верующие – такие же, как и мы. Просто со своими моральными принципами. И мы согласились на венчание. Я была в красивом голубом сарафане, а Лен даже белую рубаху нашел, чтобы подчеркнуть торжество события. И мы как-то растерянно улыбались, глядя на подкосившуюся калитку, на скромненькие башенки с острыми шпилями. Мы первый раз зашли в церковь, и в первый раз мы увидели Иисуса и Деву Марию. Это было одно из самых ярких впечатлений в моей жизни. Кюре ласково улыбался, взял нас за ладони и принялся что-то шептать. Потом, будучи взрослее, я поняла, что это не было официальным венчанием, а так, что-то из ряда своего, придуманного. Но тогда у нас трепетали сердца от какого-то неясного сладкого предвкушения, и мы, зажмурившись и вцепившись друг в друга, слушали, как мужчина в черных одеждах поет молитву, а земля у нас уходила из-под ног, и мы чувствовали, как наши сердца наполняются небывалой энергией, заставляя нас покусывать губы, чтобы сдержать свои улыбки, рвущиеся наружу. И когда мы друг другу надели на пальцы самые простые золотые ободки, мы вдруг ощутили, как нас накрыло волной облегчения и, наконец, мы расхохотались, сжимая друг друга в объятиях и понимая, как это чудесно – ты свободен и ты теперь вправе ходить в эту потрепанную временем церквушку. Тогда мы стали немножко верующими. И это был первый раз, когда мы поверили в Бога, что Он есть, где-то там – наверху, совершенно недоступный, но Он есть. Он есть. И мы веселились, плакали и смеялись, держась за руки, прижимаясь лбами и ловя солнечные блики на лицах друг друга, ведь было так замечательно – знать, что здесь тебя больше никто не тронет, что ты можешь жить в свое удовольствие. А ведь мы просто поверили нашей бабке и мужчине в черных одеждах и с ласковой улыбкой, а еще тому - Всевышнему, который любил каждое создание. Мы просто-напросто поверили. *** Когда я узнала, что беременна, я испугалась. Несколько дней я просто слыла призраком, пока Лен, наконец, не вытянул из меня всю правду. В тот день я плакала и плакала очень долго, прижимая руки мужа к себе, целуя его ладони и прося прощения у будущего ребеночка. Я ведь знала, почему браки между кровными родственниками были запрещены, и мне было очень больно за того маленького человечка, что уже во мне зарождался. И когда Лен обнимал меня, гладя по голове, мне оставалось только гадать – будет ли ребеночек с физическими или психическими отклонениями. А муж говорил, ласково пробегаясь пальцами по моим плечам: - Он есть. И мы будем Ему молиться. Знаете, с того дня фраза «Он есть» стала для нас чем-то сродни молитвы. Мы почти каждый день ходили в ту самую церквушку, вставали на колени и молились образам, молились, что есть мочи. Мы будто впали в какой-то транс, и нам было настолько обидно и горько, что все может получиться слишком несправедливо и ужасно, нет, не для нас, а для будущего ребеночка. Мы молились, и эти священные слова на латинском языке давали нам надежду, мы вставали с пола, смыкали руки в объятиях и стояли так перед распятием Иисуса. Тогда мне впервые показалось, как взгляд картины потеплел, а губы Святого дрогнули в невесомой улыбке. - Я назову ее Жанной, - мечтательно улыбалась я, поглаживая свой выпирающий округлый животик, - Как Жанна Д’Арк. - Не надо, - смеялся Лен, целуя меня в плечо, - У нее судьба была сложной. А я хочу, чтобы дочь была счастливой. Почему мы решили, что у нас будет девочка – я не знаю. Тогда мне казалось, что это интуиция матери. *** Схватки начались слишком неожиданно, застав меня на работе, когда я советовала компании молодых людей что-то из литературы. Они перепугались, но догадались вызвать скорую. А там и Лен приехал... Я не помню роды. Передо мной только всплывают какие-то голоса, а затем, как мне говорили, я потеряла сознание. И в том сне я видела, как Лен и я бредем по проселочной дороге с очаровательной девчушкой за руку, а с неба на нас смотрит Дева Мария, раскинув руки, будто для объятий, а из ее глаз, сотканных из облаков, струились слезы дождя. Когда я внезапно очнулась, хватая воздух ртом, единственное, что я выдала, это: - Она Мария. И снова погрузилась в темноту. А когда я вновь открыла глаза, передо мной стоял Лен на коленях, шепча молитвы прямо мне в шею. Он целовал меня в мокрый от пота висок, путался дрожащими пальцами в моих волосах и шептал, прикасаясь носом к моей щеке: - Мы молодцы. Мы справились. И Он есть. А я вздыхала, счастливо улыбалась и думала, что да – вера творит чудеса. *** И первый год после рождения малышки мы так боялись, так боялись... Я постоянно плакала, вымаливая прощения то у мужа, то в местной церквушке у Кюре, который, казалось, знал меня настолько хорошо, как родная мать. Я ходила в ужасном состоянии, как приведение. И, знаете, только увидев первую улыбку своей малышки, я почувствовала, как большой камень с сердца упал куда-то к ногам, и я вдруг подумала: «Как я могла вообще плакать?» Эта девочка была настолько чудесна, невинна, и мне хотелось, чтобы этому ребенку досталось все самое лучшее, что существует в нашем мире. Я тогда ясно осознала, что я уже выросла и я готова стать хорошей матерью, ведь у меня появилось огромное желание держать эту крошечную ладошку с шестью пальчиками в своей руке и никогда ее не выпускать. Никогда. Несмотря на все препятствия, которые нас ожидали в будущем. *** И вот сейчас я сидела в огромном кресле с мягким пледом, а возле меня ютился мой чудесный правнук – светловолосый шестилетний мальчик. Рядом, на веранде, сидели его родители, спокойно попивая чай, а Лен, кряхтя и жалуясь на свою негнущуюся спину, пытался починить самолетик нашей правнучки. - Баба! – вдруг закричала темноволосая девочка, с разбегу плюхаясь мне на колени и обнимая меня за шею своими тонкими ручками, - Я тебя та-а-ак люблю! Я подмигнула насупившемуся правнуку и похлопала по подлокотнику, мол, иди сюда. Лен, улыбаясь куда-то в усы, смотрел на нас, забыв про свое занятие, а я, окруженная такой детской любовью, сидела и млела. К счастью, наша первая девочка родилась здоровой, разве что с шестым пальчиком на левой руке. - Но это поправимо, - говорил доктор, загадочно улыбаясь куда-то в усы. А когда Мария выиграла художественный конкурс по всей Франции, мы с Леном впервые расплакались за долгие годы. От облегчения, от радости, от гордости. И от благодарности Ему, такому далекому, сидящему где-то там, в облаках, ласково улыбающемуся. Не знаю, что все же спасло нашу Марию от ужасных напастей в жизни – Любовь или Вера? - Наверное, и то, и другое, - улыбался Лен. Однако одно я знала точно – каждому в нашем мире дается по заслугам. Бог никогда не посылает нам таких испытаний, которых невозможно было бы преодолеть. Он ведь верит в нас, в то, что мы сильные. И мы с Леном, повторяя как заклинание, как молитву каждое утро «Он есть», уже и сами поверили в чудеса, не боясь уже ничего, встречая все испытания Судьбы, как данное и как эдакий экзамен: сдашь – молодец, ты знаешь, что делать в таких случаях, не сдашь – выучишься на своих ошибках. Но, знаете, без Него мы бы все равно ничего не смогли. Тогда, в полуразваленной церквушке, у Алтаря, где происходило наше венчание, мы первый раз слезно благодарили Его, что он помог, что он смиловался, что позволил нам быть вместе. Мы же со своего рождения были атеистами до самых костей, не верили в подобную чепуху. Однако Вера творит бесподобные вещи, я Вам скажу. Никогда не переставайте верить. Это может спасти не одну жизнь. Ведь тут еще и действует закон бумеранга. И Бог воздаст. А главное – это верить.