Зверь внутри

Он смотрит на неё, ласкает взглядом точёное тело, длинные ноги, тонкие изящные руки с крупными кистями, острые ключицы и ямочку между ними — и представляет, как по бархатистой, восхитительно нежной коже скользит лезвие ножа, отточенное до безупречной остроты. Стоит лишь чуть надавить — и этот светлый с синеватыми линиями вен шёлк с готовностью расступится, окрашиваясь тёмно-алым, обнажая сплетения мышц, связок и нервов, а под ними, если рассечь глубже, — желтоватую белизну кости. Кровь омоет его руки, очищая, унося суету скучной повседневности и разбивая оковы, которыми он сам добровольно себя же и сковал. Меглин отводит взгляд, неуютно ведёт плечами, сбрасывая наваждение, и тянет флягу из внутреннего кармана замызганного пальто. Коньяк обжигает горло, туманит рассудок — и живущий внутри зверь замолкает, засыпая обратно. Зверю Есеня очень нравится, особенно её доверчивый олений взгляд, её тонкие кости, которые так легко, должно быть, сломать, длинные волосы, которые так удобно было бы намотать на руку, чтобы дёрнуть резко, до хруста в позвонках, заставляя подчиняться... Коньяк всегда заканчивается слишком быстро. Проще всего было бы снять шлюху. Не в Москве, разумеется, — здесь они умные, пуганые, видят насквозь и шарахаются, как от чумного, — а где-нибудь в области, подальше. Выбрать вот такую — тонкую, хрупкую, со светлой, чуть тронутой загаром кожей и тёмными, почти чёрными волосами, с по-модельному гладким, но неуловимо неправильным лицом (да где ж он ещё одну такую найдёт, он и вторую-то найти не думал) — и оттянуться на полную катушку, не отказывая себе ни в чём. Отыметь в хвост и в гриву, наслаждаясь её ужасом, настолько сильным, что она бы даже не сопротивлялась, а потом пустить в ход нож и смотреть, как алая кровь струится по светлой коже, по маленьким грудкам со сморщенными, напряжёнными от страха, как от возбуждения, сосками, по выбритому лобку, по бёдрам с оставленными им синяками. Как весь мир словно выцветает и единственной яркой краской остаётся красный. Его бы не нашли. Никто бы не запомнил его лица — никогда не запоминают; кепку, бороду и плащ — да, но не лицо. И о мёртвой шлюхе поплакала бы разве что пьянчуга-мать. Меглин снова наполняет опустевшую флягу и щёлкает зажигалкой, закуривая. Сигаретный дым окутывает его плотной завесой, в которой он почти может различить силуэт своего зверя. До неё было проще. Он почти не контактировал с людьми, сводя общение с ними до необходимого минимума — свидетели, бестолковые местные следователи, родственники жертв и убийц, но они и не мешали, потому что в эти моменты он их почти не замечал, становясь наполовину тем, по следам кого шёл. Свои тоже были не в счёт. А она постоянно рядом, спит в его постели, ест едва ли не из его тарелки, принимает душ за тонкой занавеской, не скрывающей, а лишь нагляднее очерчивающей контуры тела. Совершенно не стесняется его, словно подсознательно чувствуя, что его возбуждает вовсе не её нагота, а совсем другое: ощущение близости к жертве. А потом она перестаёт быть жертвой, становится своей, и он выдыхает с облегчением, переставая слышать голос зверя.

***

«Почему ты ждал так долго?» — спрашивает Есеня, когда он наконец даёт ей то, чего она хотела. И он не отвечает ей такое очевидное: «Я боялся», заменяя его более туманным, но красивым: «Я думал, у меня есть время». Потому что если Есеня спросит, чего именно он боялся, Меглин не сможет сказать ей правду.