Сокровище Улуса

На главной площади города было привычно шумно. Вездесущие торговцы различными безделушками и красочными тканями на любой вкус пытались завлечь к себе как можно больше покупателей, дети бегали друг за другом, играя в какую-то увлекательную игру, женщины выбирали продукты, необходимые для приготовления ужина, а глашатай, которого, честно говоря, особо никто и не слушал, зачитывал очередную волю князя. Жизнь в столице текла своим чередом, и ничего, казалось бы, не предвещало беды в этот солнечный день. Темноволосый юноша медленно ступал между рядами со всевозможными украшениями, увлечённо рассматривая труды чужеземных ювелиров. Золотые и серебряные изделия переливались на солнце, а драгоценные камни, украшающие некоторые из них, будто бы светились, когда очередной солнечный луч мягко ложился на их поверхность. Он не мог назвать себя истинным ценителем драгоценностей, ведь по большей части ничего в этом не смыслил, но каждый раз, когда они с матерью выбирались в город за продуктами, ему было трудно отвести взгляд от многочисленных рядов с ювелирными украшениями, которые, к его огромному сожалению, были по карману лишь боярам и княжеской свите. Горящие интересом карие глаза продолжали блуждать по блестящим вещицам, каждая из которых была красивее предыдущей, пока вдруг не наткнулись на что-то настолько прекрасное, что смогло вынудить мальчишку замереть рядом с прилавком. Он точно знал, что в их краях подобные украшения не пользуются популярностью, поэтому увесистое изделие округлой формы казалось ему намного более интересным, чем оно было на самом деле. – Нравится? – заметив любопытный взгляд юноши, с улыбкой спросил пожилой продавец, одетый в чересчур яркую рубашку и жилет с вышитым золотой нитью узором. Его кожа была смуглой, а форма глаз напоминала миндаль. Скорее всего, он прибыл с Востока. – Это… Это очень красиво! – Благодарю, – мужчина тепло улыбнулся, – на эту пектораль пришлось потратить много времени, но, согласитесь, результат того стоит. – Несомненно. Глубокие, покрытые пеленой мудрости и крепкого ума глаза с любопытством смотрели на ребёнка, который всё никак не мог отвести взгляд от золотой вещицы. Он был необычным. Настолько необычным, что ему наверняка доставалось от сверстников и родителей. Старый ювелир повидал много стран и народов, всю свою жизнь он посвятил странствованиям, и сейчас, глядя на черноволосого мальчика, он отчётливо понимал, что ещё никогда ему не доводилось встречать кого-нибудь подобного. Юноша был не по-мужски красив и привлекателен. Его энергетика и внешний вид были настолько нежными, утончёнными и женственными, что, пожалуй, ни одна даже самая манерная дама не смогла бы его превзойти. – Если хочешь, можешь примерить его. В глазах парня вспыхнул восторженный огонёк. Его губы тронула по-детски искренняя и благодарная улыбка, а пальцы, ощутив нетерпеливое покалывание, невесомо, едва касаясь прохладного металла, прошлись по нижнему ряду украшения. Однако через несколько секунд глаза мальчишки потускнели, а рука безвольно опустилась вдоль тела. – Нет, я не могу его примерить. – Почему же? – Вы что, здесь же так много людей! Мужчины в наших краях не носят подобных драгоценностей, меня все засмеют. – Звучит дольно грустно, – торговец понимающе кивнул и с тоской обвёл взглядом многочисленные толпы людей, которые с жадностью рассматривали ювелирные изделия, представленные иностранными мастерами. Худые плечи брюнета ссутулились, а подбородок подавленно опустился вниз. Он устал. Всю свою жизнь ему приходилось загонять себя в рамки, придуманные обществом, чтобы иметь хотя бы небольшой шанс на выживание. Он знал, что отличался от других, и это делало ему больно, ведь даже собственные родители не упускали возможности упрекнуть его за чересчур странные для их народа предпочтения, а братья и сёстры на людях старались держаться от него подальше. Ему нравилось шить и помогать матери по дому, нравилось ходить в школу и расспрашивать мудрого учителя обо всём, что его интересовало, нравилось часами расхаживать по рынку, рассматривая цветные ткани и невероятно дорогие украшения, о которых ему оставалось лишь мечтать. Юноша никогда не держал в руках меч и не сидел верхом на лошади, хотя для его возраста подобное считалось позорным. Он знал, что война – это не для него. Он, чего таить, искренне не понимал, почему люди вообще воюют. Неужели нельзя решать все вопросы переговорами и различными взаимовыгодными предложениями? Почему из-за интересов власти должны погибать тысячи невинных людей? Он боялся будущего. Боялся, потому что не знал, что с ним будет дальше. Это сейчас, пока он считался ещё ребёнком, все его странности были простительны. Но что будет дальше? Через несколько лет ему придётся пойти в армию, где он, без сомнений, погибнет уже в первом же сражении. Это пугало. С каждым днём он понимал, что неизбежное становится всё ближе и ближе, но, к сожалению, один крестьянский мальчишка не сможет ничего изменить. – Вильгельм! – сзади раздался звонкий женский голос, и юноша поспешил обернуться. – Вот ты где! Я ведь просила тебя далеко не уходить! Брюнет испуганно посмотрел на приближающуюся мать и сделал несколько шагов назад, упираясь позвоночником в прилавок пожилого ювелира. – Извини. – Опять смотришь всякие безделушки? Я, кажется, уже сотню раз говорила, что их носят только женщины! – Ну, почему же? – тепло проговорил ювелир, от слуха которого не укрылись возмущения матери юноши. – Во многих странах украшения предназначены как для мужчин, так и для женщин. Там, откуда я родом, их носят даже дети. Женщина молчаливо поджала губы и взяла сына за локоть, уводя его от палатки с драгоценностями. Ответить ей было нечего, поэтому она решила просто уйти. – До свидания! – крикнул юноша, спешно обернувшись на улыбающегося старика, который добродушно махнул ему рукой. – Идём, поможешь мне донести овощи. Завтра приедет отец, нужно будет что-нибудь приготовить. Вильгельм послушно ступал за матерью, не отрывая взгляда от земли. Народу вокруг было немерено. Мальчишке казалось, что его, как это частенько бывало, обязательно кто-нибудь собьёт с ног, не заметив маленькую ссутуленную фигурку в огромной передвигающейся толпе. – Ты можешь идти быстрее? Нам нужно ещё купить мясо. – Ты ведь знаешь, что я ни за что туда не пойду. – Опять ты начинаешь, – женщина закатила глаза и недовольно посмотрела на сына. Любить Вильгельма было тяжело. Он совершенно не соответствовал понятию идеального ребёнка, что, конечно же, не особо радовало его родителей. Они стыдились его. Стыдились этих странных, невероятно плавных для юноши черт лица и тела, которые всегда становились объектом насмешливых взглядов прохожих; стыдились его вселенской доброты, которая не позволяла мальчишке даже прихлопнуть назойливую муху, не говоря уже о том, чтобы поднять руку на младших братьев и сестёр, которые, в отличие от него, не упускали возможности покалечить друг друга; стыдились его неуместного для их земель интереса к домашним делам, которые обычно возлагались на плечи женщин. Они стыдились всего, что было с ним связано, и всячески отказывались принимать такого сына, искренне не понимая, за что Бог их так наказал. Осуждающий взгляд матери резал мальчика сильнее любого ножа. Он чувствовал вину. Вину за то, что вряд ли когда-нибудь сможет оправдать надежды своих родителей. – Вильгельм, ты должен понимать, что я одна не справлюсь. Пока брат с отцом отсутствуют, ты обязан мне помогать. – Купить мясо ты можешь и сама. У темноволосого юноши была ещё одна странность: он не ел ничего, что было получено путём убийства. Так уж получилось, что в детстве дед с отцом зарубили у него на глазах кабана, чей жалостливый, полный боли и безысходности визг навсегда отпечатался в голове у Вильгельма. Теперь он слышал его каждый раз, когда ему приходилось видеть сырые куски плоти, которые когда-то были частью живого существа. После того случая к мясу и рыбе он больше не прикасался, считая полным кощунством такой способ добычи пропитания. Однако семью эта его очередная странность отнюдь не радовала. – Как ты смеешь так говорить? Голос женщины был грубым и злым. Мальчик, увы, уже и позабыл, когда в последний раз слышал в нём нотки нежности и любви. А ему ведь так хотелось… Хотелось быть гордостью, а не обузой. Хотелось ловить на себе полные ласки взгляды и сладкие улыбки, которыми родители обычно одаривали своих остальных детей и которые никогда не доставались лишь ему одному. Было ли ему больно? Да. Очень. Мальчишка искренне не понимал, чем заслужил к себе такое отношение. Неужели всё дело лишь в неумении владеть оружием и желании помогать матери с хозяйством? – Прости, но ты ведь знаешь, что я не могу… Договорить ему не дали. Звонкая пощёчина с громким хлопком впечаталась в бледную кожу лица, оставив на ней ярко-красный след удара. Ноги подкосились от боли и неожиданности, но Вильгельм всё-таки смог удержать равновесие и не упасть. На глазах выступили слёзы. За что она так? Знает же, что ему больно смотреть на мёртвую плоть, добытую путём адских мук. Женщина самодовольно улыбнулась и всунула в руки растерявшегося сына корзину с различными фруктами и овощами, которая оказалась настолько тяжёлой, что мальчишка с трудом удерживал её. – Отнеси домой, я скоро вернусь. И если ещё раз ты посмеешь так со мной разговаривать, я всё расскажу отцу. Поверь, в этот раз десятью ударами плетью ты не отделаешься. Понятно? Вильгельм послушно кивнул головой и поспешил отвернуться, не желая видеть эту пылающую ненависть с небольшими вкраплениями презрения в глазах любимой матери. Ему хотелось поскорее добраться домой, чтобы забиться в свой любимый угол в чулане и провести там остаток дня, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Он часто проводил там время, когда находиться в кругу семьи становилось совершенно невыносимо. Отец с братом должны были приехать завтра. Мать усердно готовилась к их возвращению, стараясь привести дом в идеальный порядок, в чём ей, как обычно, помогал Вильгельм, пока старшие сёстры занимались садом, а младшие дети играли на улице. Семья у них была большая и довольно дружная, если, конечно, не считать того, что один из семи отпрысков был для всех чужим. Их чету не особо жаловали в городе, долгое время они даже не могли спокойно пойти на рынок, ибо все, кому не лень, начинали высказывать своё далеко не самое позитивное мнение в сторону странной семейки. Нет, они не были изгоями* или ворами, мужчины в их семье не злоупотребляли алкоголем и не устраивали драк в корчмах*, а женщины не славились дурным нравом и разгульным поведением. Всё дело было лишь в главе семьи. Ганс был чужеземцем. Будучи германским купцом, он отправился в славные Русские земли в поисках денег и нового товара, но вместе с тем нашёл там и свою любовь. Белокурая красавица Анна с пронзительными голубыми глазами и длинной, густой косой смогла покорить сердце мужчины с первого взгляда. Она была улыбчивой, нежной и скромной, её руки умели дарить ласку, а губы заставляли кожу пылать и плавиться. Устоять перед ней было невозможно, и Ганс принял, пожалуй, самое важное решение в своей жизни. Он решил остаться здесь, ведь родители славянской красавицы отказались отпускать свою дочь в далёкие земли. С тех пор они не расставались. Вильгельм помнил то, как восхищался любовью родителей, когда был совсем ещё ребёнком. Глядя на них, он всегда мечтал о том, что однажды он тоже будет утопать в бесконечной любви к человеку, который станет для него всем. Однако годы шли, и жаркие чувства, бушующие тёплым пламенем между Гансом и Анной, начали постепенно утихать. Их жизнь превратилась в обыкновенную рутину, где быт и повседневные хлопоты всё-таки смогли победить искреннее влечение друг к другу. И юноша боялся, что такое однажды случится и с ним. Он до дрожи в кончиках пальцев мечтал о чистой и светлой любви, которая смогла бы наполнить счастьем каждую клеточку его тела, и то, что она вдруг может вот так вот резко взять и исчезнуть, его пугало. Руки болели от тяжести накупленных матерью продуктов, а голова начинала кружиться, чересчур нагревшись под горячими лучами дневного солнца. Сейчас, когда Анна ушла, оставив его одного, юноша почувствовал облегчение, ведь ему выпал невероятный шанс дойти до дома в полном спокойствии, без вечных криков и упрёков. В последнее время ему всё отчётливее начинало казаться, что больше так жить он не может. Разве это вообще можно назвать жизнью? Везде, куда бы ни ступила его нога, он слышал смех и грубые слова, которыми люди одаривали его без всякого стеснения. Утончённый юноша с длинными, достающими до самой поясницы волосами вызывал у них негодование. Это было чуждо и неизведанно. А в их обществе всё, что не соответствовало стандартам, привыкли уничтожать. В школе его тоже не любили. Мальчишки не упускали возможности посмеяться над необычным учеником, периодически дёргая его за длинные пряди и дразня девчонкой. Вильгельм плакал. Очень много плакал. Ему было обидно, что он всегда пытался быть к людям добрым, помогал им, чем только мог, а они, в свою очередь, всячески старались его унизить, даже не задумываясь о его чувствах. Единственным, кто хоть как-то понимал странного ребёнка, был священник, служивший им учителем. Пожилой, с седой бородой и блёклыми, будто бы слепыми глазами, он источал лучи мудрости и спокойствия. Брюнет мог часами слушать его увлекательные истории о дальних странах и чужих народах, о жестоких войнах и отваге славных дружинников, защищающих их земли от чужеземных захватчиков, о кровожадных монголах, держащих в страхе половину мира, и, конечно же, о пылкой, неиссякаемой любви, которая сохраняла свою силу даже в самые тяжёлые времена. Учитель знал много сказок, легенд и былин, он, казалось бы, никогда не уставал рассказывать о них своим маленьким послушникам, но, к сожалению, прислушивался к ним лишь один Вильгельм. – Вот же чёрт! – тихо выругался юноша, споткнувшись о свою собственную ногу. Несмотря на свой невысокий рост, он был довольно неуклюжим, из-за чего нередко попадал в различные неприятны ситуации. Парень поставил корзину на землю и глубоко вдохнул, стараясь выровнять сбившееся от летней жары дыхание. Оторвав взгляд от дороги, он осмотрелся, чтобы понять, в какую сторону ему лучше будет пойти, однако мысль о возвращении домой сразу же испарилась из его головы, стоило ему увидеть множество обеспокоенных людей, которые огромным потоком направлялись на выход с торговой площади. Юноша понимал, что сейчас ему точно не миновать столкновения с кем-нибудь, поэтому он, подхватив корзину, отошёл к краю дороги, остановившись возле торговок всевозможными травами. – Прошу прощения, – подал голос брюнет, стараясь привлечь к себе внимание не менее обеспокоенных девушек, – не подскажете, что здесь происходит? – А вы разве не слышали? – удивлённо отозвалась самая высокая и, пожалуй, самая красивая из торговок. – Слухи ходят уже с самого утра, но, видимо, только сейчас объявили об этом официально. – Что за слухи? – Поговаривают, что вчера на восточную часть Руси были совершены набеги татаро-монгол, половина городов и сёл разграблены полностью, многие люди были убиты или покалечены. – Да ну, глупости, – возмутился Вильгельм, отказываясь верить в подобную ересь, - какой смысл им на нас нападать снова, если мы и так находимся у них в подчинении? – Князь уже давно не платил баскакам* дань, сами ведь знаете, какие трудные нынче времена. Видимо, хану надоело ждать, и он решил напомнить нам о своём существовании, – светловолосая девушка пожала плечами и принялась собирать свой товар. Судя по всему, она тоже решила поскорее вернуться домой, чтобы найти себе хоть какое-нибудь укрытие, пока захватчики не успели добраться до столицы. Слова торговки напугали мальчишку, однако верить им он не торопился. Да, Русь действительно уже давно не платила Орде положенную дань, но князь неоднократно заявлял, что хан, узнав об огромной засухе, накрывшей едва ли не все княжества, даровал им своё милосердие и пообещал подождать. Неужели он решил нарушить своё обещание? Или, быть может, их правитель просто соврал, зная, что в противном случае среди людей начнёт сеяться паника? Решив, что остерегаться всё-таки не помешало бы, Вильгельм снова подхватил корзину и направился в нужном ему направлении, медленно передвигая уставшими ногами. Люди вокруг него были охвачены диким страхом. Их глаза горели пламенем ужаса, а конечности тряслись, не в силах справиться с дрожью. Несмотря на то, что набегов ордынцев не было уже довольно давно, многие всё ещё помнили, как по улицам их родного города текла кровь, как горели дома, отдавая пламеню всё самое важное и дорогое, как кричали люди, подвергшиеся ужасной смерти. Они помнили и боялись пережить этот кошмар ещё раз, поэтому убегали от возможной опасности так быстро, как только могли. Убегали, но... Не успели. Звук копыт, раздавшийся за спиной у юноши, был настолько громким, что даже раскаты грома по сравнению с ним казались всего лишь жалким шёпотом. Люди кричали. Кричали, плакали, проговаривали проклятия и шептали молитвы, бесполезно надеясь, что хотя бы в этот раз Господь от них не отвернётся. Мальчик был напуган. Ещё никогда в жизни ему не приходилось испытывать такого чудовищного страха, который противной липкой жидкостью впивался в его клетки, суставы, сосуды, окутывал кости и сковывал мышцы. Он боялся обернуться, поэтому продолжал бежать вперёд, с каждой секундой всё больше чувствуя, как силы начали его покидать. Слёзы текли по его щекам бесконечным солёным водопадом, утопая в белой рубашке, где оставляли противные мокрые следы. Он понимал, что это, наверное, конец. Сейчас меч одного из невероятного количества всадников резко коснётся его кожи и снесёт ему голову с плеч. Вильгельм знал, что шанса на спасение у него уже нет, но желание жить было сильнее здравого смысла, поэтому он, собрав все свои силы, отшвырнул корзину назад, чем вынудил сбавить скорость нескольких всадников, а сам рванул в сторону, прячась за стоящую рядом телегу. Отара громко кричащих завоевателей мчалась быстро, они настигали всех, кто всё ещё надеялся на спасение, и лишали их жизни. Юноша боялся лишний раз шевелиться, поэтому сидел тихо, прижавшись спиной к колесу и слушая, как где-то там, недалеко от него, раздавались болезненные вскрики. Ему было страшно. Он понимал, что его заметили, а это означало, что в любой момент за ним могут вернуться и расправиться с ним особо жестоко. Так, как любили эти дикари. Учитель рассказывал ему о том, что они частенько ломали своим жертвам позвоночники, заживо отрезали какие-либо части тела или снимали кожу, выдавливали глаза и бросали под копыта целому стаду коней. И сейчас Вильгельму казалось, что лишиться головы было бы лучшим из всех вариантов, однако выбор был уже сделан, оставалось лишь надеяться на удачу. Брюнет не знал, сколько он так просидел, ему казалось, что время тянулось невероятно медленно, отсчитывая каждую новую секунду очередным криком, наполненным болью и отчаяньем. Он боялся думать о том, сколько изувеченных тел найдёт на дороге, когда всё-таки решится покинуть своё укрытие. Ему хотелось кричать от страха и безысходности, хотелось рвать на голове волосы и рыдать во всю силу, но он понимал, что такая слабость приведёт его к верной смерти, поэтому старался сидеть тихо, закусив зубами ребро ладони. Воздух пах кровью, смертью и ужасом. Вокруг была тишина, которую не разбавляли даже щебетание птиц и шум деревьев. Видимо, сама природа боялась разгневать этих исчадий ада. Чем дольше он сидел в этой угнетающей тишине, тем больше мыслей лезло в его и без того разрывающуюся на части голову. Что с его матерью? Жива ли она? А как там братья и сёстры? Успели спрятаться или ему суждено будет увидеть лишь их обезглавленные тела? Остался ли вообще кто-то жив? – Вот чёрт, – тихо прошептал юноша, вынимая ладонь изо рта. Нежная кожа была прокушена до крови, которая тёплой струйкой стекала вниз по руке, пачкая светлую ткань рубашки. Мальчик поднёс пальцы к губам, желая стереть следы жидкости, оставившей металлический привкус у него во рту, однако стоило ему едва коснуться своих уст, как сзади вновь раздался громкий топот копыт и ржание коней. Судя по голосам, всадников было всего лишь несколько, и они явно никуда не торопились. Кто-то из них что-то громко рассказывал, а все остальные заливисто смеялись, поддерживая какую-то бесполезную шутку своего товарища, сказанную на таком некрасивом и абсолютно непонятном для Вильгельма языке. Неужели они возвращаются? Так быстро? Он не знал, сколько времени прошло с того самого момента, как ему удалось спастись, но он мог поклясться, что явно не больше часа. Невероятно, что такого абсолютно маленького отрезка времени им хватило для того, чтобы вырезать большую часть города. Прав был учитель, когда называл их дьяволами, ведь люди не способны на такую жестокость. Один из мужчин, перебив неугомонного шутника, громко сообщил о чём-то остальным солдатам, после чего стук копыт стал раздаваться всё ближе и ближе, что вынудило парня напрячься. Вильгельм понял, что его заметили, а это означало только одно – жить ему осталось лишь считанные секунды. – Господи, – тихо прошептал юноша, закрывая влажные от слёз глаза, – чем я так провинился перед тобой? Молить тебя о пощаде, наверное, бесполезно, но я прошу, пожалуйста… Его молитву прервал голос. Грубый, жёсткий и холодный, как сталь ножа. Он раздался за спиной, произнеся что-то на том самом противном и непонятном языке. Говорящий не дождался какого-либо ответа и, пнув коня сапогами под рёбра, в считанные секунды оказался перед сжавшимся мальчишкой, который всё никак не решался открыть глаза, чтобы взглянуть на того, кто, скорее всего, лишит его жизни. Мужчина долго смотрел на то, как худые плечи брюнета тряслись от беззвучных рыданий, а после перевёл свой взгляд на бледное лицо. В тёмных глазах загорелся неподдельный интерес, а язык быстро пробежался по пересохшим губам. Кажется, он нашёл себе развлечение на сегодня. Хотя… Почему же себе? В их краях добычу принято делить поровну. – Энд явах!* Вильгельм, испугавшись этого выкрика, сразу же распахнул глаза, устремляя свой взгляд на одного из захватчиков, который жадно обсматривал его тело, не скрывая своей похотливой улыбки. Монгол был совершенно отвратительным. Щуплый, низкий, с некрасивым лицом и диким взглядом, он не внушал ничего, кроме страха и отвращения. А его одежда, выпачканная в крови, вызывала у юноши головокружение. Кто знает, вдруг он убил его мать или осквернил одну из его сестёр? От одной мысли об этом его затошнило. – Сайхан, унэн?* – с интересом спросил воин, слезая с коня и опускаясь перед мальчишкой на колени. В ответ его спутники лишь улыбнулись и издали какие-то непонятные для мальчика звуки, наблюдая за действиями своего товарища. Грубые короткие пальцы с силой обхватили острый подбородок, вынуждая брюнета поднять голову вверх. От одного лишь взгляда в эти глаза, полные решимости и стальной жёсткости, по телу сильной волной прошёлся противный холод. На секунду мальчишке показалось, что этим дикарям и оружие не нужно, они вполне могли бы убивать своими глазами. Монгол продолжал что-то говорить на своём непонятном языке, опускаясь рукой всё ниже и ниже, оглаживая худую талию и достигая тощего бедра. Вильгельм хоть и был совершенно далёк от различных постельных утех, но намерение этого мерзкого ордынца было трудно не понять. Осознание того, что он хочет с ним сделать, напугало брюнета ещё больше. Неужели он… Он… Нет, не может такого быть. У них на Руси за подобный грех сажали в темницу, а в мусульманских странах сразу же приговаривали к особо жестокой казни. Неужто он хочет пойти против своей веры и овладеть юношей, взяв на свою душу огромный грех? И почему тогда его спутники не препятствуют этому, а стоят абсолютно спокойно, окидывая его такими же голодными взглядами? – Что вы делаете? – вскрикнул мальчик, когда ордынец с силой дёрнул его за ноги, вынуждая лечь на землю. Он понимал, что все его слова не имеют совершенно никакого смысла, ведь ни один из чужеземцев не знал их языка, однако молчать ему не удавалось. – Нет же, что вы… Отвратительные руки, на которых всё ещё остались следы крови, задрали его белоснежную рубашку, обнажая стройное тело наполовину. – Отпустите меня! Нет! Страх накрыл Вильгельма с головой. Слёзы хлынули новым потоком по впалым щекам, оставляя солёный привкус на губах и утопая в растрёпанных волосах. Он пытался вырваться, отбиваясь от мерзких прикосновений и стараясь спихнуть с себя назойливого монгола, но все его попытки были быстро пресечены. Двое из оставшихся всадников обхватили его руки и придавили их к земле, не давая мальчишке двигаться. Он кричал и дёргался, пытаясь вырваться, но ничего не помогало. В этот момент ему начало казаться, что даже самая мучительная смерть была бы лучше этого. Он слышал много историй о том, как ордынцы обращаются с женщинами, которых берут силой, и воспоминания об этих рассказах нагоняли на него сейчас сумасшедшую панику. – Пожалуйста, не надо, прошу вас… Мальчик едва ли не задыхался от слёз, всё ещё предпринимая жалкие попытки вырваться, которые, естественно, не приносили никаких результатов. Грубые руки солдата уже стаскивали с него штаны, а взгляд всё никак не мог оторваться от юного тела, буквально пожирая его глазами. Юноша, лежавший под ним, был настолько красив, прекрасен и невинен, что держать себя в руках больше не было сил. Хотелось обладать им прямо здесь и сейчас. – Нет, прошу… Где-то недалеко раздалось ржание коня. Оно было настолько громким, что вынудило всех на какое-то время остановиться и обернуться. К ним мчался всадник. Он был один и ехал совершенно не с той стороны, куда около часа назад помчалась отара чужеземцев, однако в том, что он был одним из них, сомнений не было. Мужчина натянул узду и пришпорил коня, останавливаясь за спиной у монгола, чьи руки всё ещё покоились на бёдрах напуганного мальчика. Взгляд воина был властным и жёстким, он холодно блуждал по всем солдатам, чьё количество Вильгельму так и не удалось подсчитать, а после опустился на заплаканное лицо брюнета, который сейчас тихо благодарил Бога за то, что он решил в очередной раз за сегодняшний день подарить ему свою милость. – Явах*, – он говорил чётко, спокойно и в меру громко, но в его голосе чувствовалась подчиняющая сталь. – Харин… * – Явах! – на этот раз он повысил голос, и трое мужчин, удерживающих его тело, быстро поднялись на ноги. Вильгельм не видел, куда они пошли, ведь лежал лицом к загадочному всаднику, но звук ударяющихся о землю копыт лошадей говорил о том, что они уехали. – Господи, спасибо, – прошептал юноша, закрывая заплаканные глаза. Он понимал, что сейчас лежит перед незнакомцем в совершенно неподобающем виде, но сил пошевелиться совершенно не было. Мальчишка был настолько рад тому, что ему всё-таки удалось избежать этого, что не мог произнести ни единого слова. Всадник тем временем слез со своего коня и подошёл поближе, пристально глядя на юношу, который сейчас лежал перед ним практически во всей красе. Посмотреть там действительно было на что, и он, в принципе, даже не удивился, что его солдаты не смогли пройти мимо столь красивого и нежного цветка. Парень выглядел ещё совсем ребёнком, но длинные ноги и уже довольно сформировавшееся телосложение давали понять, что лет ему было не настолько мало, насколько могло показаться на первый взгляд. Его лицо было просто очаровательным и невероятно милым, а глубокие, с пеленой детской наивности глаза притягивали к себе, словно магнит. Приведя сознание в относительный порядок, брюнет всё-таки разлепил веки и сразу же отполз обратно, вновь вжимаясь спиной в колесо. Сходящий с ума от радостных мыслей, он и позабыл, что мужчина, находящийся рядом, был одним из этих чудовищ, и он вполне мог прогнать своих собратьев, чтобы овладеть им самостоятельно. Воин значительно отличался от тех мерзких монголов, которых ему удалось увидеть. Главным его отличием было то, что он, в принципе, и не был монголом. Довольно крупное телосложение, сильные руки и смуглая кожа выдавали в нём татарина, а миндалевидный разрез глаз свидетельствовал о явном наличии у него восточной крови. Мужчина был довольно красив, что, если верить рассказам односельчан, было редкостью для ордынцев, которых природа вместо красоты наделила превосходным талантом к бою. Вильгельму вновь стало страшно. Он один, несмотря на свой приятный внешний вид, внушал намного больше ужаса, чем все те солдаты, напавшие на него несколькими минутами раннее. Солдат окинул парня ещё одним взглядом, который не выражал абсолютно никаких эмоций, а после сделал несколько шагов, направляясь к дрожащему от вновь выступивших слёз брюнету. Он опустился перед ним на колени и резким отточенным движением приподнял его голову за подбородок, желая рассмотреть это прекрасное лицо вблизи. – Бадги*, – с улыбкой. Юноша ожидал от него всего, что угодно, но никак не еле заметной, однако оттого не менее приятной улыбки, которая озарила лицо его спасителя на считанные секунды. Большой палец мягко прошёлся по щеке и спустился вниз, огладив пухлые, слегка приоткрытые губы. – Син хезинесе.* Вильгельм тяжело сглотнул и, подняв взгляд вверх, заглянул в глаза мужчине. В них был интерес с ноткой восхищения, к тому же, они хоть и были довольно холодными, но смотрели тепло и согревающе, совершенно не так, как глаза того противного монгола. А ещё на нём не было никакой брони. Мальчишка заметил это не сразу, лишь тогда, когда осмелился спуститься глазами вниз и наткнулся на тёмно-коричневую сорочку, ворот которой открывал обзор на смуглую мускулистую грудь. Он, конечно же, не сомневался в силе и непобедимости ордынских воинов, но чтобы идти в бой без брони… И тут до него дошло. Осознание накрыло его неожиданной волной и вызвало ещё больше ужаса, заставившего Вильгельма прижать колени к груди и вновь начать шептать молитвы. Это был хан. Учитель рассказывал, что ещё со времён Чингизхана они не принимали участия в битвах и нападениях, если были уверены в победе своего войска. Именно поэтому его тело было ничем не защищено, а на руках не проглядывались капли крови. Видимо, он просто решил посмотреть на труды своих солдат, когда грабить и насиловать уже было некого, и случайно наткнулся на то, как группа подчиняющихся ему дикарей пытались надругаться над Вильгельмом. Вот почему они даже не стали с ним спорить и не попытались как-то отстоять свою добычу. Они его боялись. Боялись, потому что знали, что в любой момент он может лишить их головы или придумать более изощрённый способ для казни. Рука хана накрыла острое колено, отчего парень дёрнулся, больно ударившись спиной. – Не трогайте меня, прошу вас. – Син хезинесе, – вновь повторил мужчина, заглядывая в его глаза. Оторвать взгляд от Вильгельма было невозможно. Он выглядел невероятно красивым и притягательным даже с раскрасневшимися от слёз глазами и влажными щеками, а немного спущенные штаны, открывающие взор на выступающие тазобедренные косточки, добавляли всей этой картине некой пикантности и соблазна. Мужчина, вдоволь налюбовавшись своей прекрасной находкой, ухватил юношу за руку и потянул на себя, желая помочь ему подняться. Однако у самого парня это действие вызвало настоящую истерику. – Что вы делаете? – он попытался выдернуть руку, но хан держал его крепко. – Отпустите меня! Нет! Не смейте меня трогать! Татарин явно не понимал причину такого недовольства, ведь он, по сути, ничего такого не сделал, ему всего лишь хотелось помочь мальчишке подняться. Однако такое поведение ему совершенно не понравилось, ибо он не привык к подобным капризам, поэтому хан, не рассчитав силы, чересчур сильно дёрнул парня за руку, тем самым поднимая его на ноги. – Отпустите же! – Амаа тат!* – Не трогайте меня! – мальчик попытался ударить мужчину коленом по бедру, но промахнулся, потеряв равновесие, что вызвало на лице хана самодовольную улыбку. Поведение Вильгельма начинало его раздражать, но он решил дать юноше шанс почувствовать, что исход этой схватки хотя бы сколько-нибудь зависит от него. Парень брыкался, отбивался и старался вырваться, что, конечно же, успехом не увенчалось. Он понимал, что хан наверняка испытывает удовольствие, глядя на его бесполезные попытки освободиться, однако это его не останавливало. Ему даже удалось задеть ногой его бок, что окончательно разозлило и без того еле держащего себя в руках мужчину, поэтому он, прошипев что-то на непонятном языке, ловко подхватил мальчишку и, перебросив его через плечо, направился к своему коню, который всё это время послушно ожидал своего хозяина. – Что вы делаете?! – слёзы хлынули из его глаз с новой силой, а руки принялись усердно колотить воина по крепкой спине. – Нет же, прошу вас… Прошу… Он понимал, что теперь надежды на спасение у него нет. Если те мерзкие монголы просто бы надругались над ним и оставили его наедине со слезами и болью, то хан вряд ли отпустит его до тех пор, пока он не умрёт от изнеможения. Неужели его жизнь закончится вот так вот? Чем же он так разгневал Господа, что тот послал ему такую кару? – Пожалуйста… – тихо прошептал он, когда мужчина посадил его в седло. Сопротивляться уже не было сил, да и бесполезно всё это, хан всё равно был в несколько раз сильнее него. – Бадги, – вновь повторил он странное слово, а его большой палец прошёлся по бледной щеке, вытерев слёзы. Мальчишка ненавидел себя. Ненавидел за то, что так быстро сдался, смиряясь со своей участью. Он ведь может сопротивляться, может попытаться спрыгнуть с коня, может продолжать драться, но… Какой в этом смысл? Он был слабым. Хан наверняка даже не почувствует половину его ударов, да и рука, лежащая на его талии, держала хоть и не сильно, но достаточно крепко, поэтому спрыгнуть ему не удастся. Даже если бы удалось, конь нагнал бы его в считанные секунды. Поэтому он смирился. Смирился с тем, что сегодня, возможно, последний день его жизни, который Господь позволил ему дожить до конца. И он должен благодарить его хотя бы за это, однако ему по-прежнему казалось, что отрубленная голова была бы для него лучшим исходом. Но он сам сделал этот выбор, сам захотел жить, сам понадеялся на удачу и Бога, поэтому те испытания, которые ему предстоят, он должен принять с достоинством. И Вильгельм надеялся, что у него это получится.