Сокровище Улуса

Следующий привал войско сделало нескоро. Вильгельм, давно уже потерявшийся во времени, даже не пытался предположить, сколько часов они находились в пути, однако ставшие незнакомыми пейзажи говорили о том, что расстояние, преодолённое ими, было действительно большим. Ему поскорее хотелось вновь оказаться за пределами этой отвратительной повозки, чтобы размять до ужаса затёкшие мышцы и чем-нибудь перекусить, ибо пустующий желудок нагонял на него ещё больше слабости и сонливости. Чего таить, сейчас бы даже небольшая горстка каши показалась ему блюдом, достойным царских столов. С наступлением темноты воздух стал прохладнее, однако отара дикарей всё ещё не торопилась устраивать себе ночлег. Они продолжали упорно ехать дальше, даже не останавливаясь для того, чтобы перекусить. – Ты не ночевал с нами, – раздался за спиной тихий женский голос, и юноша, напрягшись всем телом, обернулся. Надо же, он провёл в окружении монголов всего лишь сутки, а русская речь уже начала казаться ему такой далёкой и забытой. – Я… – найти оправдание было трудно, поэтому мальчик решил ответить на такое заявление честно, – да. – Почему? Всех пленных держали в одном месте. – Я не знаю, – пожимает плечами, – меня сразу же привезли в лагерь. Обсуждать с обозлёнными на судьбу женщинами явную симпатию к нему хана ему вовсе не хотелось, потому что толпа разъярённых дам, желающих защитить свою жизнь и своих детей, могла сотворить с ним всё, что угодно. Для них он был настоящим счастливчиком. Судя по идеально ровной и чистой коже, брюнета явно не били и не насиловали, он, скорее всего, почивал в более комфортном месте и не питался какими-то объедками, которые им давали лишь для того, чтобы хоть как-то поддерживать жизненные силы. Вильгельм печально усмехнулся. Подумать только, он в своих мыслях уже несколько тысяч раз спрашивал, за что судьба так жестока по отношению к нему, но для кого-то то, что было у него, казалось невиданным везением и даже какой-то роскошью. Ведь сейчас у каждого из них была лишь одна цель – выжить, а выживают, увы, зачастую не те, кто сильнее, а те, у кого больше привилегий. Он слышал, как пленницы начали перешёптываться. Слышал, как кто-то вместе с той самой женщиной утверждал, что он наверняка сам предложил своё тело кому-нибудь из личной свиты хана, если не ему самому, в ответ на что с ним обращались не как с мешком зерна и даже оставили на ночь в лагере. Юноша мог бы возразить, мог бы постараться отстоять свою честь и достоинство, но… Какой в этом сейчас был смысл? Он был вымотан и опустошён внутри, и растрачивать последние силы на ссоры и скандалы ему совершенно не хотелось. Когда долгожданный привал был всё-таки сделан, мальчишка едва ли чувствовал свои конечности. Повозка была до жути неудобной и тесной, поэтому сидеть приходилось практически в одном положении. А про какой-либо сон не могло идти и речи. Светловолосый солдат, чьего имени он даже не удосужился узнать, подошёл к их клетке, окидывая Вильгельма сочувствующим взглядом. Юноша, вызвавший своей удивительной красотой желание практически у всего многотысячного войска, сейчас был больше похож на облезлую кошку, попавшую под дождь. Длинные тёмные пряди спутались между собой, делая его в прежнем роскошные волосы больше похожими на солому, под выразительными карими глазами залегли мешки, а веки едва ли раскрывались. Было видно, что мальчику нужен был хороший сон и что-нибудь съестное, ведь на одной порции каши его изнеможённое тело долго не протянет. – Идём, – сказал он и, взяв его за запястье, вытащил из повозки под удивлённые взгляды восседающих там женщин, которых выпускать никто не собирался, ведь привал должен был быть не особо долгим. Вильгельм благодарно улыбнулся ему и сделал небольшой шаг вперёд, стараясь удерживать себя на ногах. – Если тебе тяжело, то ты можешь держаться за меня. – Не стоит, я справлюсь. – Как скажешь. – Могу я узнать, как тебя зовут? – Зачем? – усмехнувшись, спросил воин. – Мы с тобой вряд ли будем видеться после прибытия в Сарай-Берке. Вильгельм растерянно потупил взгляд. Ему так хотелось зацепиться хотя бы за одного понимающего его человека, а этому человеку, судя по всему, это и не нужно вовсе. И на что он надеялся? Какой бы крови ни был этот парень, он всё равно уже один из тех дикарей. У него от души осталась лишь пустота, а о родном народе – жалкие воспоминания. – Наран. Меня зовут Наран, – заметив замешательство на лице пленника, солдат всё-таки решил сказать ему то, что он хотел от него услышать. – Имени, которое было дано мне родителями, я не помню. Слишком много лет прошло с тех пор. Мальчишка хотел задать ему ещё много вопросов о его детстве, о том, каково это – расти вдали от родного края среди диких и жестоких завоевателей, о том, не скучает ли он по своей семье, которую, скорее всего, уже и не помнит, но… Не успел. Из толпы шумящих и переговаривающихся между собой монголов вышел хан, сопровождаемый несколькими мужчинами. Они о чём-то бурно спорили и явно не собирались уступать друг другу, однако стоило татарину увидеть стоящего неподалёку Вильгельма, как он, проигнорировав очередные возмущения своих советников, направился к нему, не желая больше слышать ничего, что могло бы вывести его из себя. Брюнета удивляло то, что мужчина, несмотря на столь долгий путь, выглядел довольно бодро. Лицо совершенно не выражало никакой усталости, а походка была твёрдой и уверенной. Поравнявшись со своим пленником, он привычно обхватил пальцами острый подбородок, вглядываясь в несколько осунувшиеся черты лица. Большой палец медленно обвёл линию скулы и остановился на гладком, ещё не тронутом щетиной участке кожи под губой. Вильгельм боялся дышать. Хан был слишком близко, и эта близость его пугала. Пугала настолько, что всё тело дрогнуло в ознобе, а из едва приоткрытых губ вырвался тихий вздох. – Покорми его, – обратился он к солдату, убирая пальцы с гладкого подбородка, – и пусть умоется. – Да, мой хан, – склонив голову, ответил Наран. Окинув своего пленника последним взглядом, мужчина удалился, всё же решив дослушать до конца, о чём там спорили его приближённые. Он всё-таки в первую очередь правитель государства, и государственные дела должны были быть для него прежде всего. А на мальчишку время он всегда найдёт. Оказавшись в уже знакомом шатре, юноша облегчённо вздохнул и сразу же опустился на мягкие шкуры, желая поспать. Удивительно, но это было единственное место во всём лагере, где он чувствовал себя хотя бы немного защищённым. Здесь не было опечаленных пленниц и мерзких монголов, пускающих на него свои отвратительные звериные слюни. Здесь не было ужасного запаха крови и смерти. Здесь не было убитых и изнасилованных. Здесь был лишь он и тусклый огонь свечей, играющий расплывчатыми тенями на стенах юрты. И его вовсе не беспокоило то, что это почивальня одного из самых могущественных и жестоких людей всего мира. Да, он по-прежнему боялся хана, но пока он был рядом, ему ничего не грозило. Спал он долго. Затёкшие за столько времени в повозке мышцы отдавали тянущей болью, выпрямляясь и расслабляясь, а опустевший желудок сжимался, требуя хотя бы немного пищи, но даже это не смогло пересилить его усталость. Сон был глубоким и крепким, ослабевшее тело старалось полностью восстановить утраченные силы, ведь никто не знает, когда ему ещё выдастся возможность поспать в тёплом и относительно уютном месте. Наран, как и приказывал хан, принёс в шатёр тарелку с уже знакомой брюнету едой и небольшую кадку, наполненную прохладной водой. Мальчишка в это время крепко спал, подтянув худые колени к груди и уткнувшись носом в плотную ткань, накрывающую шкуры. Солдат прекрасно понимал усталость пленника, поэтому не стал его будить и оставил всё принесённое на небольшой тумбе в самой дальней части юрты. Он, чего таить, не меньше других был удивлён тем, что хан впервые за столько лет решил сделать приглянувшегося ему юношу своим наложником. Хоть Таймас и не говорил, зачем прихватил этого мальчика с собой, но всем и так всё было понятно. Да и убийство посмевшего распустить руки воина говорило красноречивее любых слов. Это было неожиданно. Все уже привыкли к тому, что хан зачастую всего лишь развлекался с кем-то, а после, вдоволь наигравшись, позволял и кому-нибудь другому утолить свои похотливые желания. Сейчас же всё было иначе. Мало того, что он готов был перерезать глотку любому, кто хотя бы посмотрит в сторону его очаровательной добычи, так ещё и сам к ней не прикасался. Среди войска уже начали ходить разнообразные слухи, начиная с того, что их хан впервые воспылал к кому-то чувствами, и заканчивая тем, что темноволосый мальчишка наверняка был каким-то колдуном, наложившим на их правителя свои чары и затуманившим ему собой разум. В какой-то степени они были правы: красота славянского юноши завладела его сознанием с первого взгляда, и мужчина понял, что просто не может оставить такое сокровище здесь – в нищете и грязи. Этот мальчишка был достоин большего. Его стройное, удивительно схожее с женским тело было создано для дорогих нарядов, обшитых драгоценными камнями, а тонкие запястья и длинная шея так и манили надеть на них нечто золотое и сверкающее. Хан даже боялся представить, насколько прекрасным станет этот мальчик, если сменить его привычное тряпьё на нечто более роскошное, но он точно знал, что ему это понравится. Проснувшись, Вильгельм наконец почувствовал приятное расслабление и лёгкость во всём теле, глаза не пульсировали от дикой усталости, а затёкшие конечности больше не беспокоили его неприятной и немного болезненной тяжестью. Однако есть по-прежнему ужасно хотелось. Еду брюнет нашёл быстро. Запах отварного мяса неприятно резанул по нюху, вынудив пленника разочарованно вздохнуть. Значит, опять придётся голодать и надеяться на то, что он сможет продержаться на каше до следующего привала. Хан, как и в прошлый раз, долго не возвращался в свои покои. Ему пришлось вести длительную беседу с одним из своих визирей, который, пользуясь доверительным и довольно дружелюбным отношением Таймаса к нему, нередко высказывал своё несогласие с теми или иными его решениями. Мужчина понимал, что его советник уже давно заслужил наивысшую степень кары, но приговаривать его к смерти не торопился. Как бы там ни было, Октай был невероятно умён, хитёр и хваток. Он умел чувствовать не только своего правителя, но и его врагов, всегда знал, что нужно их народу и государству, обладал невероятной преданностью и нередко приходил к хану со своими советами, большинство из которых всегда оказывались мудрыми и обдуманными. Убив его, татарин лишился бы своей правой руки, поэтому ему нередко приходилось мириться с таким поведением мужчины и выслушивать грубые, но довольно разумные недовольства своего верного слуги, которые зачастую касались лишь одного. Октай, как и большинство монголов, был жесток и кровожаден. Он буквально жил битвами и завоеваниями, при дворе даже ходили слухи о том, что он пьёт кровь своих жертв, однако это, конечно же, были только слухи. Он всего лишь нуждался в постоянных сражениях, но нынешний хан не торопился утолять эту потребность своего подчинённого, стараясь тщательно обдумывать надобность каждой войны. На этот раз непривычно высокого и красивого для монгольского войска мужчину не устроило то, что хан, разгромив столицу, решил повернуть обратно. Сам же он надеялся на продолжение их похода, но Таймас решил сжалиться над оставшимися землями Руси, оправдывая свой поступок тем, что целью этого похода было напомнить зазнавшемуся князю, что он всего лишь его жалкий слуга, обязанный выполнять то, что ему приказали. План был выполнен, поэтому он не видел нужды в продолжении набегов. Визирь же был с ним не согласен и продолжал отстаивать свои идеи до тех пор, пока на его шее не появился тонкий разрез, выпустивший из себя несколько капель бордовой крови. Поняв, что хан сейчас находится в шаге от его убийства, Октай смиренно замолчал и скрылся среди остальных воинов, так ничего и не добившись. Войдя в шатёр, татарин сразу же обратил свой взор на юношу, который, задумчиво глядя на тень, отбрасываемую свечой, медленно накручивал на палец прядь спутавшихся волос. Он о чём-то увлечённо размышлял, но, заметив наблюдающего за ним хана, испуганно ахнул и отодвинулся подальше. Мужчина улыбнулся и расстегнул ремень с оружием, привычно отбрасывая меч на пол. Следом скинута была и сорочка, волнистыми складками приземлившаяся рядом с оружием. Вильгельм молчал. Его дыхание было быстрым, надрывным и тяжёлым. Он боялся. Боялся, что именно сейчас хан может сотворить с ним то ужасное, от чего Господь его так усердно оберегал. Неужели это конец? Неужели даже рядом с этим татарином он не сможет чувствовать себя хотя бы немного защищённым? Однако Таймас, не сказав и слова, всего лишь опустился рядом с ним на своеобразное ложе и откинулся спиной на стену юрты, устало вздыхая. Утомлённый дорогой и долгими разговорами со своими солдатами, он хотел лишь тишины и хотя бы минутного спокойствия. Когда он заговорил, Вильгельм вздрогнул. Он, конечно же, совершенно ничего не понимал, но спокойный и немного усталый голос хана смог слегка смягчить его страх, ведь насиловать его тот явно не собирался. Закончив очередную реплику, мужчина повернулся лицом к своему пленнику. Тот был уже не настолько напуган, но всё ещё остерегался и выглядел довольно напряжённо. Это забавляло и тешило самолюбие. Он любил, когда его боялись. Ему нравилось то, что он видел перед собой. Нравилось настолько, что сдерживать себя становилось всё труднее, однако он не хотел, чтобы всё было так просто. Он хотел видеть в его глазах желание и наслаждение, но никак не боль, отчаяние и желание поскорее сдохнуть. И он увидит это. Он уверен. Взгляд медленно и тягуче долго блуждал по телу сидящего рядом юноши, который, казалось бы, перестал дышать, боясь издать хоть один лишний звук. Худой, даже тощий, с острыми локтями и коленями, без привлекательных округлых бёдер и так нравившихся хану светлых волос, он был совершенно не в его вкусе. Мужчина и сам удивлялся, что такой мальчишка смог ему приглянуться, но эта его хрупкость и большие, полные горечи глаза сводили с ума и опьяняли хлеще любых аппетитных форм и соблазнительных изгибов. Однако его восхищение продлилось недолго. Поняв, что ещё немного, и он точно возьмёт этого мальчика прямо здесь, хан отвернулся и, взглянув в противоположную сторону, заметил на тумбе практически нетронутую тарелку с едой. Внутри него закипела злость. Неужели этот глупый ребёнок действительно думает, что он позволит ему умереть от голода? – Тэнэг!* – озлобленно выплюнул хан и резко поднялся со своего места, становясь напротив испуганно подтянувшего к себе колени пленника. Он был в ярости. Его голос звучал громко и опасно, незнакомые слова резали слух Вильгельма острее любого ножа, а вышедший из себя мужчина пугал его до дрожи во всём теле. Татарин не кричал, но его голос был стальным, острым и холодным, как наконечники стрел, юноша сжимался под его натиском, прекрасно понимая, что разозлённый хан мог с ним сделать всё, что его душе будет угодно. Он знал, о чём подумал татарин. Знал, но не мог объяснить ему, что он вовсе не собирался морить себя голодом и не ел лишь потому, что не употребляет в пищу мясо. Таймас с силой обхватил руку начавшего рыдать мальчишки и дёрнул за неё, одним движением вынуждая пленника подняться. Он был настолько зол, что хотелось свернуть этому глупому ребёнку шею, но… Он не мог. Оттолкнув от себя перепуганного парня, татарин подобрал с пола рубашку и покинул шатёр, понимая, что вряд ли сможет продолжать держать себя в руках, если рядом будет этот наивный мальчик, который думал, что ему так просто позволят умереть. – Заставь его съесть всё, что есть в этой чёртовой тарелке, – крикнул он стоящему у шатра Нарану, не прекращая идти. – Любыми способами. Вильгельм плакал, сидя на скомкавшемся покрывале и опустив голову вниз. Ему было страшно. Страшно, что хан вернётся и, схватив по-прежнему лежащий на полу меч, перережет ему горло. – Ты разозлил его, – усмехнувшись, проговорил вошедший в шатёр солдат. – Не каждому это удаётся. – Он всё не так понял… – Разве? – Да, – Вильгельм поднял на него заплаканные глаза, отрывая взгляд от бордового покрывала, – я вовсе не хочу умирать. – Не похоже, – Наран передёрнул плечами и прошёл к тумбе, глядя на нетронутый кусок мяса. – Я просто не ем это. – Что не ешь? – Мясо. Я не ем его. – Серьёзно? – Да, – кивает, – мне не нравится, что люди жестоко убивают животных, чтобы набить свои желудки. Блондин усмехнулся и с интересом посмотрел в сторону парня, который сейчас был бледнее трупа. И это не было удивительным, ведь один лишь взгляд Таймаса способен довести людей до петли, не говоря уже о большем. За это его и любили. Он был спокойным и рассудительным, но при этом жёстким и категоричным. Ему удавалось выведать всё необходимое без пыток и рукоприкладства, потому что он умел давить словами и взглядом. Многие не воспринимали его всерьёз, когда он только принял бразды правления, и строили различные заговоры о том, как бы поскорее избавиться от чересчур мягкого и бесхребетного, по их мнению, хана. Однако вскоре им пришлось об этом пожалеть. Расправу, которой наградил их ещё совсем молодой Таймас, смело можно было величать одной из самых жестоких в истории. – Почему ты сразу не сказал? Я бы нашёл для тебя что-нибудь более подходящее. Вильгельм окинул его стеклянным взглядом, в котором не было ничего, кроме боли и обиды. Наран виновато опустил голову вниз, понимая, что сказал глупость, ведь за прошедшие несколько дней этому парню пришлось пережить столько, сколько не приходилось за всю жизнь, и ему наверняка было не до мыслей о пропитании. – Прости. – Ничего страшного, – приподнимает уголки губ в лёгкой улыбке. – Я объясню всё хану, думаю, он не станет держать на тебя зла. Солдат покинул юрту, так и не дождавшись ответа пленника. В лагере было привычно шумно и весело: вино снова лилось реками, а охмелевшие воины ублажали себя несколькими пленницами, желая полностью расслабиться перед долгой дорогой. Хана он нашёл сразу: тот восседал в центре круга, состоящего из его свиты, и молчаливо пил вино, не отводя глаз от костра, на котором готовилось очередное кушанье. Он выглядел достаточно раздражённым, неохотно слушал подчинённых и лишь кивал в ответ на какие-то слова, показывая, что принимать участие в разговоре ему не особо хочется. Беспокоить татарина в таком состоянии было опасно для жизни, но парень понимал, что если он этого не сделает, то убьют не только его, но, возможно, ещё и темноволосого пленника, которого ему, честно говоря, было жаль. – Мой хан, – подойдя сзади, позвал Наран, молясь Аллаху, чтобы мужчина не выпустил ему кишки за то, что он посмел его побеспокоить. Хан недовольно нахмурил брови и с нажимом сжал пальцы, держащие кружку с хмельным напитком. Да так сильно, что, казалось бы, ещё чуть-чуть, и она треснет прямо в его ладони. – Чего тебе? – Ваш пленник, господин… Он… – Что? – Таймас поднялся со своего места и, отдав кружку сидящему рядом визирю, поравнялся с солдатом. – Он не хотел убивать себя, мой хан. – Да ну? – густые брови иронично приподнялись, а губы изогнулись в хищной улыбке. – Мой тебе совет: не позволяй ни одним красивым глазам вскружить тебе голову. Не успеешь оглянуться, как будешь лежать на земле с выпотрошенным животом. Не знаю, что он там успел тебе наговорить, но не стоит ему доверять. Он здесь не по своей воле, а это значит, что он думает сейчас лишь о двух вещах: как бы сбежать отсюда или как сделать так, чтобы поскорее сдохнуть. – Вовсе нет, мой господин… – Споришь со мной? Наран тяжело сглотнул. Перечить хану было опасно. Любое его слово могло свести солдата в могилу, чего ему совершенно не хотелось. – Прошу меня простить, я не... – Ты мне нравишься, парень, – перебив своего подчинённого, Таймас усмехнулся и хлопнул его по плечу, – было смело прийти ко мне ради какого-то оборванца. Говори, что там у тебя. – Ваш пленник раскаивается за то, что посмел разозлить вас, и молит о вашем прощении. Он не ест убиенных и говорит, что не приемлет жестокости ради пропитания. Глаза хана удивлённо округлились, я взгляд вмиг стал менее напряжённым. Неужто его пленник действительно не хотел смерти и смирился со своей участью? Ему казалось, что с таким смириться невозможно. Несмотря на свою злобу, он даже начал чувствовать ещё больше симпатии к нему, ведь он не хотел так просто сдаваться. – Веди его сюда, – решительно приказал хан и, развернувшись, вновь занял своё место. На костре сейчас как раз готовился суп с овощами, поэтому мальчику будет, что поесть. За безопасность Вильгельма мужчина не переживал. Он знал, что эти голодные волки будут захлёбываться в своей слюне, глядя на эту нежную, ещё несколько детскую красоту, но никто из них не посмеет его и пальцем тронуть, зная, что подобная вольность приведёт их к верной гибели. Брюнет был перепуган. Выходить к огромному войску ему совершенно не хотелось, но и ослушаться приказа хана он не мог. Окутанное страхом сознание твердило о том, что сейчас он наверняка отдаст его на растерзание всем тем монголам, которые так жадно и остервенело пожирали его глазами, стоило ему появиться на территории их лагеря, однако юноша искренне надеялся на милость хана и его благоразумие. Он ведь всё время защищал его, неужели теперь, обозлившись из-за такой ерунды, он позволит сотворить с ним ужасные вещи? На улице уже давно сгущались ночные сумерки, но войско всё ещё не торопилось отходить почивать. Размах пиршества был не настолько велик, как в прошлый раз, но солдаты всё же были достаточно пьяны и веселы, что довольно настораживало. – Авах*, – завидев пленника, спокойно проговорил хан и хлопнул ладонью по месту рядом с собой. – Он пригласил тебя присесть, – сразу же отозвался Наран, заметив замешательство Вильгельма. Глаза мальчика испуганно пробежались по мужчинам, сидящим в кругу. Все они, как один, не сводили взгляд с очаровательного юноши, робко стоящего перед ними. Он был таким красивым, невинным и привлекательным, но при этом таким далёким и недоступным, что многие разочарованно выдохнули, не скрывая своей досады. Медленно опустившись на бревно рядом с мужчиной, он опасливо поднял на него свой взгляд, боясь увидеть в его глазах прежний гнев. Однако глаза хана были пустыми и безразличными, что заставило Вильгельма перестать так сильно волноваться. Какой-то совсем ещё молодой юноша, остановившись напротив него, протянул ему тарелку со вкусно пахнущим супом, в котором плавала крупно нарезанная морковь, лук и какие-то плоские округлые кусочки белого цвета. – Что это? – обернувшись, спросил он у стоящего позади Нарана, который не торопился уходить без разрешения своего правителя. – Это курт*. Сыр, распространённый в наших краях. Получив ответ на свой вопрос, юноша неуверенно принял ложку из рук всё того же парня и медленно зачерпнул немного предложенной ему пищи. Суп оказался вкусным. Настолько, что брюнет напрочь позабыл о сидящих вокруг него животных, которые всё никак не сводили с него похотливых взглядов. Он ел быстро и жадно, истощавшийся организм требовал удовлетворения своих потребностей, которые вот уже столько времени игнорировались. Он был голоден настолько, что даже не отказался от предложенной добавки, с аппетитом уплетая и её. Глядя на то, как жадно мальчишка поедает пищу, хан усмехнулся, понимая, что всё-таки был не прав. Неужели он действительно так быстро смирился? Или, может, всё ещё надеется на благосклонность судьбы? – Шалтаг*, – посмотрев на пленника, тихо проговорил мужчина и поднялся со своего места, покидая круг, – туунийг харж*, – бросил он Нарану и направился в сторону своего шатра. Занимать место в кругу приближённых хана простым солдатам было запрещено, поэтому блондин остался стоять позади сразу же растерявшегося и напрягшегося Вильгельма. – Что он сказал? – спросил мальчик, повернувшись к нему. – Он попросил у тебя прощения. Густые брови юноши удивлённо приподнялись вверх, а ложка выпала из расслабившихся пальцев, ударяясь об дно и разбрызгивая на рубашку пленника остатки супа. Хан… Извинился? Неужто этот грозный с виду мужчина всё-таки умеет признавать ошибки? – Почему он ушёл? – Не мне знать, – парень пожал плечами. – Присядешь со мной? Мне страшно сидеть здесь одному. – Мне запрещено. Тебе не стоит волноваться, они не посмеют тебя тронуть, каким бы большим ни было их желание. Слова Нарана пленника ни капли не успокоили. Эти голодные взгляды его пугали, а любое движение чужих рук отдавало в сознании мыслью о том, что сейчас эти руки вцепятся в его тело и, дав своему хозяину надругаться над ним, разорвут его на куски. Однако никто из свиты хана так и не решился хотя бы сказать несколько похотливых слов в сторону очаровательного темноволосого мальчика. Всё, что они осмеливались себе позволить, – это лишь липкие, полные желания взгляды, и мысли, в которых они страстно натягивали это привлекательное тело и заставляли эти пухлые алые губы давиться их членом. Молчаливый слуга мягко вытащил из его рук пустую тарелку, отставляя её туда, где постепенно росла куча грязной посуды. Сытые и опохмелившиеся воины вновь обратили свой взор на сидящих вдали девиц, чьи платья были запачканы кровью, а лица – залиты слезами. Среди них Вильгельм узнал ту самую женщину, которая заверяла всех в том, что он наверняка добровольно даёт пользоваться своим телом кому-нибудь из свиты хана. Хоть она и была далеко, но не заметить зависть и злость в её взгляде было невозможно. Конечно, ведь их брат по несчастью сейчас сидел накормленный вполне себе съедобной пищей у тёплого костра, а они были вынуждены голодными лежать на холодной земле и ждать, когда же Господь решит забрать их прогнившие, униженные и лишённые какого-либо достоинства души к себе. – Уух вэ?* – обратился к нему сидящий слева мужчина, протягивая серебряный кубок, наполненный красной жидкостью. Несмотря на съеденный суп, пить хотелось ужасно, поэтому юноша, не зная, что ответить на такую щедрость, молча принял предложенное, благодарно улыбнувшись. – Только не пей всё сразу, оно довольно крепкое, – посоветовал Наран, понимая, что организм пленника вряд ли сможет справиться с таким большим количеством хмельного напитка. Однако жажда оказалась сильнее разума, поэтому Вильгельм, не рассчитав свои возможности, сделал несколько крупных глотков. Вскоре веки будто бы налились металлом, а голова стала слишком тяжёлой. После ещё нескольких глотков мысли начали путаться, оставляя после себя неприятную боль. Он чувствовал, что его телу вновь требовался крепкий сон, но в шатёр идти боялся, ведь никто не мог знать, в каком настроении прибывал сейчас хан. Поэтому мальчик стойко терпел, отвлекая себя от сонливости наблюдением за всем, что происходило в лагере. Зрелище, конечно, было не из приятных. Мужчины, полностью покончив с трапезой, вновь двинулись в сторону рыдающих девушек, намереваясь продолжить начатое. Высокий и довольно неприятный татарин с силой схватил за запястье ту самую женщину, одним движением укладывая её на живот. Большие и испачканные в жиру пальцы подняли её бёдра вверх, вынудив встать на колени, и задрали тёмно-коричневую юбку, обнажая всё то, что было скрыто под ней. Шатенка громко вскрикнула и попыталась вырваться, но сила держащего её солдата была в сотни раз больше, поэтому все её попытки оказались напрасными. Он жёстко сжал её затылок и ткнул лицом прямо в пыльную землю, а после завёл обе руки ей за спину, удерживая их одной ладонью. Вторая рука наспех расстегнула штаны, высвобождая большой, полностью готовый ко всему член. Юношу затошнило. До попадания в лагерь монголов ему не приходилось собственными глазами видеть процесс совокупления, а насилие и подавно, поэтому всё, что происходило здесь, было для него диким, мерзким и пугающим. Он видел, как мужчина одним толчком вошёл в содрогающиеся тело, видел, как в приступе боли дёрнулась пленница, видел, как бёдра солдата быстро двигались, вбиваясь в практически безвольно лежащую на земле женщину. Он смотрел на это и понимал, что его участь могла быть такой же. Его могли избить, изнасиловать и оставить умирать как воины, так и сам хан, однако он жив, а его тело сейчас в полном порядке. Вильгельм и сам не понимал, почему хан ни разу так и не взял его, для него же это такой пустяк. Но, тем не менее, мужчина позволял себе лишь незначительные касания и любопытные взгляды, что одновременно радовало и настораживало. Вдруг он придумал для него что-нибудь более ужасное? Войско постепенно начинало готовиться ко сну. Многие солдаты уже улеглись, подложив под голову седло или какой-нибудь мешок, лишь некоторые всё ещё бодрствовали, продолжая развлекать себя остатками сытного ужина и еле держащимися в сознании пленницами, в сторону которых мальчик уже не смотрел, понимая, что просто не выдержит этого зрелища вновь. Спать хотелось безумно. Поленья приятно потрескивали в костре, убаюкивая и без того готовое ко сну сознание, а прохладные порывы ночного ветра вызывали дьявольское желание завернуться в какое-нибудь покрывало и, свернувшись, словно кошка, погрузиться в сон. У костра не было никого, кроме него, вся ханская свита уже ушла почивать, оставив после себя лишь грязную посуду и недоеденный ужин. Он не знал, стоит ли ему возвращаться в шатёр, ведь хан обратно его не звал, да и страшно ему было идти к нему. Брюнет держался из последних сил, но усталость и затуманенное крепким вином сознание взяли своё: он и сам не заметил, как опустился на большое бревно, служившее местом для сидения, и, подложив руки под голову, погрузился в сон, на краю сознания думая о том, что засыпать одному среди толпы желающих осквернить его монголов – это не самая лучшая идея. Ночь была тёмной и, несмотря на царившее лето, прохладной. Пламя костра ворошилось под скользкими языками ветра, пошатываясь и грозясь затухнуть. Наран, продолжающий выполнять поручение своего господина, помог солдату, ответственному за костёр, дотащить ещё хвороста, который должен был помочь сохранить пламя до утра. Тело пленника содрогалось от холода, и даже костёр не мог помочь ему согреться. Понимая, что юноша может простудиться, он принёс ему покрывало, накрывая прозябшее тело до самого подбородка. Через несколько минут Вильгельм перестал трястись и, зарывшись носом в тёплую ткань, продолжил спокойно спать. Проснувшись, хан с трудом разлепил всё ещё отяжелённые усталостью веки. Он абсолютно не выспался, но и продолжать спать не было никакого желания. Мужчина прочистил горло и, размяв затёкшие мышцы, повернулся, с удивлением обнаруживая, что место рядом с ним было пустым. Раздражённо нахмурив брови, он быстро вскочил со своей постели и покинул юрту, желая отыскать как своего пленника, так и солдата, который не додумался после ужина привести его обратно. Рассвет ещё не наступил. Тонкие солнечные лучи только начинали пробиваться сквозь тёмное небо, никак не грея и не освещая. Практически всё войско ещё спало, на ногах была лишь стража и некоторые воины, которые уже проснулись. Мальчишку он отыскал быстро: тот, подтянув одно колено к груди и подложив под голову руки, спал на жёстком и неудобном полене у начинающего затухать костра. Тёплое покрывало прикрывало его тело до бёдер, а сквозь съехавший ворот сорочки было видно бледное плечо. Всё вместе это выглядело настолько чарующе и соблазнительно, что он невольно почувствовал очередной прилив злости, когда понял, что всю ночь его воины наверняка не могли спокойно спать, представляя много непристойных вещей с участием его пленника. Наран же сидел рядом на земле и чистил своё оружие, стараясь отвлечь себя от постепенно наступающей сонливости. – Мой хан, – заметив приближающегося правителя, он тут же поднялся на ноги и склонил голову в приветствующем жесте. – Ты почему его не привёл? – голос татарина был привычно спокойным и бесцветным, трудно было определить, зол ли он на своего подданного за его проступок. – Мой господин, он уснул практически сразу же после трапезы, и я не стал его будить. Да и вы не приказывали мне вернуть его обратно. – Ещё одна такая оплошность, и ты лишишься головы, – всё так же спокойно оповестил его хан и направился к спящему юноше. Оставлять его одного среди своего хоть и верного, но, тем не менее, всё равно чересчур жестокого войска он не хотел, поэтому в один шаг приблизился к пленнику и, не снимая с него покрывало, подхватил лёгкое тельце на руки, вновь направляясь к своему шатру, где ему будет намного теплее и безопаснее.