Сокровище Улуса

Задний двор, освещённый тёплыми лучами утреннего солнца, был привычно наполнен женским смехом и шумом разговоров, не утихающих в гареме, казалось бы, ни на секунду. В такую прекрасную погоду практически все обитательницы большого особняка предпочитали покидать пределы своих комнат и заниматься всеми делами под открытым небом, наслаждаясь свежим и тёплым воздухом. Девушки помладше, удобно устроившись в отдалённой части сада, увлечённо наблюдали за тем, как умелые руки учительницы по вышиванию превращали простую и ничем не приметную ткань в настоящее произведение искусства, а после, обхватывая пальцами тонкие иглы, пытались повторять за ней, совершенствуя своё мастерство. Дамы постарше развлекали себя танцами и песнями, в то время как совсем ещё юные девицы, сидя в кругу под высоким деревом, осваивали свои первые уроки Корана. Прогуливаясь по вымощенной камнем дорожке, высокий мужчина с каштановыми волосами, собранными в косу, украшенную вплетёнными в неё бутонами красных и нежно-розовых цветов, внимательно наблюдал за жительницами гарема, стараясь подметить для себя чьё-то непозволительное поведение или назревающий конфликт, коих в их серале, чего таить, было предостаточно. Однако сегодня, к его большому удивлению, среди женщин царила спокойная атмосфера, и даже вечно носящиеся из стороны в сторону Чимэг и Жаргал увлечённо вышивали со своими сверстницами, не произнося ни единого звука. Пение птиц приятной музыкой обволакивало слух, а запах многочисленных цветов, которые благоухали едва ли не в каждом уголке гарема, не мог не делать и без того хорошее настроение ещё лучше. Он любил такие тихие и не наполненные суматохой дни, когда можно было свободно вдыхать полной грудью и не беспокоиться ни о чём, но таких, увы, здесь бывало немного. Услышав за своей спиной чьи-то торопливые шаги, шатен обернулся, встречаясь взглядом с запыхавшейся белокурой девушкой. Её круглые щёки покраснели от спешного шага, а волосы слегка растрепались и выбились из аккуратной причёски. – Доброе утро, Мисалия, – с улыбкой произнёс евнух, огладив рукой её румяную мягкую щёку. – Доброе утро, – склонив голову, ответила она, – Нил сказал, что ты хотел меня видеть. – Так и есть, – он кивнул и продолжил идти, изящным жестом руки попросив её следовать за ним, – у меня для тебя есть особое задание. – Какое же? Новость о новом поручении её несказанно обрадовала и вызвала на всё ещё немного покрасневшем лице мягкую улыбку. В последнее время ей доводилось выполнять лишь самую скучную работу: подавать на стол завтрак и заправлять постели наложниц Дамира, младшего брата хана, которые её неимоверно раздражали. Поэтому сейчас, услышав о каком-то особом задании для неё, Мисалия едва сдерживалась, чтобы не начать пританцовывать на месте. Она думала, что готова будет сделать всё, что только евнух ей прикажет, лишь бы не видеть напыщенные лица рабынь Дамира, а уж тем более его старшую жену, которую в гареме не любил никто, даже сам Дамир был к ней холоден. – Слыхала последние новости? У Таймаса новый наложник. – Да, сегодня все за завтраком только это и обсуждали. Агдалия и Сугар утверждали, что он ужасно некрасив и неприятен. Евнух понимающе улыбнулся и, остановившись у большого розового куста, обхватил ладонью начавший раскрываться бутон, оглаживая пальцами нежные лепестки цветка. Слова служанки его несколько обеспокоили. В гареме и так бушевали разнообразные страсти, которые он не всегда успевал пресекать, а с появлением мальчика, которого впервые за всё время своего правления хан привёз сам, они могли перейти границу допустимого, превращаясь в настоящий хаос и негласную войну, что царят в гаремах всех турецких султанов и царили здесь, когда был жив отец Таймаса. – Они врут. – Я догадывалась, – Мисалия усмехнулась, останавливаясь рядом с наставником, который не торопился отходить от кустарника, продолжая блуждать взглядом по приятно благоухающим цветам, – уж слишком много желчи было в их словах. Обычно так говорят из зависти. – Так и есть. Ты ведь знаешь, конкурентов здесь никто не любит. Девушка кивнула, прекрасно понимая, о чём говорит евнух. Она находилась в рабстве у хана вот уже второй год, и за это время её глаза видели столько, что любому другому человеку даже и не снилось. Хрупкие и миловидные женщины за считанные секунды превращались в тех самых кровожадных злодеек, о которых она изредка рассказывала детям сказки, когда ей приказывали помочь кормилицам и воспитательницам проследить за ними. Они могли ругаться и кричать, строить друг другу различные козни, которые должны были хоть как-то унизить их в глазах хана, а иногда дело доходило даже до драк, за что им, конечно же, полагалось наказание. Старший евнух хоть и относился с пониманием ко всем обитателям гарема, периодически утаивая от хана некоторые происшествия, но вот рукоприкладства и унижения он стерпеть уже не мог, о чём немедленно докладывал Таймасу, требуя наказания для провинившейся. Мисалию всегда удивляла такая жёсткая борьба за внимание хана, ведь, по сути, даже те, кто долгое время не имел доступа к его ложу, могли похвастаться жизнью, полной роскоши и богатства, даже несмотря на то, что денег на расходы им давали меньше, чем тем, кто был у правителя в фаворитах или подарил ему ребёнка. Однако то, что видела она, было лишь мизерной частью того, что таили в себе эти стены. Рабы, оставшиеся ещё со времён правления отца нынешнего хана, рассказывали о том, как в его гареме женщины, заслужившее более высокое положение, нередко расправлялись с конкурентками и их детьми, не желая делить своё место с кем бы то ни было. И хоть руководящий гаремом евнух пообещал себе, что никогда не допустит подобного, Мисалия всё равно сомневалась в том, что относительно мирная жизнь среди наложниц Таймаса продлится долго. – Так что конкретно мне нужно сделать? – поинтересовалась блондинка, смутно представляющая, что бы ей могли поручить. – Думаю, ты слыхала, что мальчик родом из твоих земель. Он не знает языка и обычаев, поэтому ты теперь возглавляешь его служанок. – Его служанок? – Да, тебя что-то смущает? – Разве личных рабынь не получают после первой ночи, проведённой с ханом? – Хан сам его сюда привёз, это многое меняет, – мужчина улыбнулся и возобновил шаг, сворачивая на небольшую тропинку, ведущую к беседке, в которой привычно расположились несколько юношей, привыкших держаться поодаль от женской половины гарема, – сегодня утром он позвал к себе Нила и отдал ему столько приказаний, что он едва ли смог их запомнить. Если говорить коротко, то с мальчика нужно пылинки сдувать. Последние слова служанку нисколько не обрадовали. Должность старшей прислуги была очень привлекательна и перспективна для дальнейшей жизни при дворе, но вот трудности, с которыми она может столкнуться из-за одного неверного шага своего новоявленного господина, её пугали. – Есть что-то, что мне необходимо знать, прежде чем приступить к работе? – Да, он слишком ослаб и отощал после долгого пути, поэтому нужно внимательно следить за его питанием и состоянием здоровья. Но с этим будь осторожнее, потому что мальчик не ест мясо и рыбу, так что откармливать его придётся чем-нибудь другим, – шатен хохотнул и вновь остановился, поворачиваясь к служанке лицом. – А ещё Таймас настоятельно просил не стричь его волосы ни на миллиметр, уж сильно они ему приглянулись. – Это всё? – Ещё тебе придётся сопровождать его везде первое время, пока он не выучит язык. – Вы уже нашли ему учителя? – Да, он прибудет сюда через несколько дней, поэтому на данный момент его единственный ключ к общению – это ты. А теперь ступай на кухню и принеси ему поесть, он спит в моей спальне. Мисалия покорно склонила голову и, обойдя евнуха, быстрым шагом направилась к кухням, желая поскорее приступить к новой работе, дабы не предать доверие своего наставника и самого хана, которые поручили ей столь ответственную должность.

***

Проснулся Вильгельм ближе к вечеру. Проспав несколько часов, он чувствовал себя намного лучше и бодрее: боль в мышцах практически исчезла, оставив после себя лишь неприятное потягивание, голова не кружилась, а избавившиеся от тяжести веки больше не норовили сомкнуться. Он вытянул руки над головой и прогнулся в позвоночнике, потягиваясь до тихого хруста костей, а после перевернулся набок, желая получше размять мышцы, но тут же испуганно вскрикнул и резко сел на постели, инстинктивно отодвигаясь поближе к стене. – Привет, – с улыбкой проговорила сидящая на соседней кровати Мисалия, – извини, я не хотела тебя напугать. Родная речь и такая привычная для него внешность незнакомой девушки вызвали у юноши волну удивления и вновь зажгли внутри потухший костёр надежды о том, что всё это лишь страшный сон, но… Пробежавшись взглядом по комнате, он понял, что чёрта с два ему это приснилось: помещение было по-прежнему чужим и толком не знакомым, а монгольское одеяние незваной гостьи говорило о его местонахождении красноречивее всех слов. – Ты кто? – Меня зовут Мисалия, – она приветливо улыбнулась и поднялась со своего места, слегка склоняя голову, – я теперь одна из твоих рабынь. Вильгельм совершенно ничего не понимал. О каких рабынях она говорила? Зачем они ему? Может, она ошиблась комнатой? И что это, чёрт возьми, за место такое? – Господи, я совсем ничего не понимаю, - худая спина понуро ссутулилась и упёрлась в холодную стену, а ладони накрыли бледные щёки окончательно растерявшегося парня, – что происходит? Зачем я здесь? – Давай ты сначала поешь? Поговорить мы всегда успеем, а вот подкрепиться тебе сейчас точно не помешает. Не дожидаясь его ответа, она отошла к одной из тумб, на которой стоял серебряный поднос с кувшином, бокалом и несколькими небольшими тарелками. Обхватив поднос двумя руками, Мисалия подошла к постели и опустила его рядом с так и не поднявшим голову юношей. – Здесь миндальный суп, попробуй, тебе понравится, – мягко проговорила она, снимая глиняную крышку с одной из тарелок, – ещё есть каша и фрукты, – она указала рукой на оставшуюся посуду, а после выжидающе посмотрела на пленника, – если хочешь, могу принести что-нибудь другое… – Нет-нет, не стоит, – он попытался улыбнуться, но получилось у него плохо, – этого хватит, спасибо. Брюнет придвинул поднос поближе к себе и обхватил тонкими пальцами ложку, желая приступить к еде. Какой бы хаос ни происходил сейчас в его голове, служанка всё равно была права: поесть ему было необходимо, иначе долго он точно не протянет. – Ты находишься во дворце великого монгольского хана, – начала девушка, стоило юноше только приступить к еде, – в Сарай-Берке – сердце всей Орды. Слова давались ей тяжело. Она видела всю растерянность и отрешённость нового наложника, и ей вовсе не хотелось опечаливать его ещё сильнее. Девушка точно знала, что новость о том, что он здесь нужен лишь для утоления плотских желаний их правителя, мальчику не понравится. Служанке самой однажды пришлось побывать на его месте, поэтому все чувства, испытываемые им сейчас, были знакомы ей, как никому другому. – Это я знаю, – он кивнул, – но что это за место? Это ведь не дворец, верно? – Верно. Это гарем. Его поднятая рука, удерживающая деревянную ложку с зачерпнутым супом, замера в воздухе, а после опустилась обратно вниз, роняя столовый прибор в глиняную посудину. – Гарем? Тогда что здесь делаю я? – Ты просто ещё многого не знаешь, – девушка пожала плечами и с улыбкой посмотрела на Вильгельма, – наложницами бывают не только девушки, юношей здесь тоже достаточно. Услышанное его удивило. Разве такое вообще возможно? Ведь мужеложство – это грех, за него принято карать, а в мусульманских странах, коей с недавних пор является и Орда, к этому относились с особой строгостью. Он, конечно же, уже успел понять, что всем этим грязным и неотёсанным воинам было безразлично, с кем утолять свои животные желания, но неужели сам хан, человек, правящий государством, позволяет себе не просто идти против своей веры, но ещё и делать это в стенах своего двора на виду у многочисленных подданных? – Разве это не грех? Здесь ведь за мужеложство полагается смерть! Мисалия звонко рассмеялась. Его наивность и явная чрезмерная вера в святость религии её забавляла. – Глупости, Коран не запрещает связей с молодыми мальчиками, он осуждает лишь влечение к взрослым мужчинам. Поэтому хан, как и любой другой мусульманин, может с чистой совестью содержать у себя юношей. Слова девушки стали для него открытием, потому что ничего подобного ему раньше слышать не доводилось. Отец и пожилой учитель с детства твердили о том, что такая любовь порочна и не принимается ни одним богом, веруй ты хоть в Аллаха иль в Христа. – Я не знал, – тихо прошептал он, начиная помешивать ложкой оставшуюся в тарелке жидкость, аппетит к которой у него вдруг резко пропал, – значит, хан всё-таки хочет, чтобы я… – Ублажал его, – закончила за него служанка, глядя на то, как щёки юноши начали приобретать багровый оттенок, – да. Ему вдруг резко захотелось слиться со стеной или, что ещё лучше, провалиться под землю, чтобы его никто не видел. Чувства, бушующие у него внутри, словно обхватили стальной рукой горло, перекрывая кислород и не давая вдохнуть. Это был страх, стыд, тревога, отвращение, жалость к самому себе и много чего другого, что просто смешалось воедино и застряло где-то в районе сердца, вынуждая его биться чаще. Нет, он, конечно же, неоднократно думал о том, что хан наверняка возьмёт его, он, чего таить, уже даже успел немного смириться с этой мыслью, но ведь одно дело – пережить это единожды, а совсем другое – посвятить этому едва ли не всю свою жизнь. Быть униженным и сгнить в темнице казалось ему намного более приятным и достойным, чем прожить свой век в иллюзии нормальной жизни, где у него будет всё, но, по сути, не будет ничего. – Почему я? Разве он может вот так вот просто забрать меня и запереть здесь? – Конечно, – пожимает плечами, – он ведь хан, он может всё. – Но что во мне такого? Я ведь совершенно не привлекателен и… – Кто сказал тебе такую глупость? – перебив его, спросила Мисалия и потянулась к тарелке, забирая ту из рук парня. – Ты выглядишь очень милым и невинным, Таймасу такие нравятся. – Он противен мне. – Я понимаю, – девушка кивнула и положила ладонь на понуро опущенное плечо Вильгельма, желая хотя бы немного его поддержать, – но ты ведь не глупый, сам знаешь, что твоего мнения здесь спрашивать никто не будет. Если хан чего-то хочет, то он это получает. Твоё отчаянье мне понятно, но, поверь, тебе не стоит так плохо к нему относиться, не зная его. Он не такой плохой, каким может показаться на первый взгляд. – Он убийца и грязное животное, которое думает только о себе. Мисалия усмехнулась. Все его чувства были девушке близки и знакомы, вот только повезло пленнику намного больше, чем когда-то ей самой, ведь своим рабом его сделал относительно рассудительный и здравомыслящий правитель. Конечно, самая большая проблема для него, пожалуй, заключалась в том, что он был парнем и к такому роду отношений его никто не готовил, поэтому всё это кажется ему неправильным, порочным и унизительным. Но он привыкнет. Все привыкают. – Он такой за пределами своего двора, – она согласно кивнула и поднялась со своего места, становясь напротив мальчика, чей взгляд был потеряно опущен вниз, – со своими подданными он бывает довольно мягким и внимательным. Не найдя, что ответить, Вильгельм просто пожал плечами, продолжая скользить пустым взором по витиеватому узору ковра. Несмотря на то, что за всё время их пути хан не сделал ему ничего плохого, он всё равно не верил в его способность проявлять доброту. Его внешнее спокойствие и немногословность казались опасными и холодными, а все поступки – эгоистичными и выгодными лишь ему самому. Да, он приказал готовить для него, Вильгельма, отдельную пищу, позволял ему спать в своём шатре и просил Нарана выводить его на редкие прогулки во время привалов, однако всё это он наверняка делал не потому, что ему было жаль своего пленника, а потому, что так нужно было ему самому. Без еды, сна и свежего воздуха он вряд ли дожил бы до конца пути, а Таймасу, желавшему заполучить его в ряды своих рабов, это было не нужно. – Ты больше не будешь есть? – поинтересовалась Мисалия, обеспокоенная тем, что пленник явно поел слишком мало. – Нет, я наелся. Но можешь оставить мне фрукты. – Хорошо, тогда поднимайся, нам нужно ещё многое сделать. Вставать брюнету совершенно не хотелось, но и перечить девушке он не рискнул. Она сама сказала, что ни о чём его здесь спрашивать не будут, а это значит, что за непослушание ему могло полагаться какое-нибудь наказание, и мальчику совершенно не хотелось проверять, действительно ли это так. Покинув пределы комнаты, они спустились вниз и вышли через главный вход, оказываясь на улице. Солнце уже садилось, поэтому жара начала немного спадать, уступая место прохладной вечерней свежести. Девушка попросила его следовать за ней и быстрым шагом направилась в правую от дома сторону, сворачивая за него. Задний двор, который до этого ему пришлось лишь единожды увидеть из окна, оказался намного больше, чем мальчику сначала показалось. Здесь приятно пахло цветами, а деревья и растения, высаженные вдоль многочисленных дорожек, радовали глаз пёстрой зеленью. Оглядываясь вокруг, он вдруг понял, что сад находился вовсе не сзади гарема, а внутри него, ведь, как оказалось, большой дом, в котором ему разрешили поспать, был вовсе не единственной постройкой. Вокруг, будто бы ограждая огромный сад от остальной территории, были настроены и другие здания, предназначения которых он не знал. – Здесь так много всего, – удивленно протянул юноша, продолжая осматриваться по сторонам, – я представлял себе всё это иначе. – Думал, что ордынцы до сих пор живут в юртах и жуют одну траву? – улыбнувшись, спросила Мисалия, с интересом наблюдая за тем, как взгляд пленника блуждал по всему внутреннему двору, где, к их большому счастью, было практически пусто: на улице значительно похолодало, поэтому большинство обитателей гарема предпочло вернуться в свои покои. – Нет, но и не думал, что здесь так красиво. – Да, я тоже была удивлена, когда впервые сюда попала. – Как давно ты здесь? – Второй год. Даже удивительно, кажется, что я живу здесь не больше месяца, а уже столько времени прошло… – Как ты здесь оказалась? – О, это длинная история, – она хохотнула и прибавила шагу, направляясь в сторону одного из многочисленных домов, – как-нибудь я расскажу тебе. Спорить он не стал. Ему, конечно же, очень хотелось узнать, как девушка сюда попала, но и лезть к ней в душу он не собирался. Они были едва знакомы, поэтому она имела полное право молчать об этом и не доверять свою историю кому попало. – Куда мы идём? – Туда, – она указала рукой на дом, к которому они приближались и который, как и всё здесь, был окружён стражниками, – нужно привести тебя в порядок. – Почему здесь так много стражи? Как можно жить спокойно, находясь постоянно под наблюдением? – За безопасностью наложниц и наложников нужно тщательно следить, да и желающих сбежать здесь хоть отбавляй, или ты думаешь, ты здесь один такой? Мало кому нравится, когда их крадут или покупают на рынке рабов, а потом привозят сюда и говорят, что всю оставшуюся жизнь ты проведёшь взаперти, удовлетворяя любое желание своего хозяина. После её слов Вильгельм вновь понуро опустил голову, молча продолжая идти вперёд. Напоминание о том, для чего его сюда притащили, больно кольнуло где-то внутри, где уже не осталось и малейшей надежды на то, что ему однажды удастся выбраться отсюда. Да, его прежняя жизнь не была идеальной. Каждый день ему приходилось проходить через насмешки и непонимание со стороны как простых прохожих, так и самых близких для него людей, но… Тогда у него хотя бы была жизнь. А то, что ждёт его впереди… Разве это можно было назвать жизнью? Его заперли здесь и сделали простым рабом, который должен будет идти против Бога, выполняя постыдные и грязные желания этого животного. Место, куда привела его Мисалия, оказалось купальней. Из большой прихожей, освещённой тусклым светом многочисленных свечей, вёл длинный коридор, пол которого был устлан тёмно-синим ковром с едва различимыми при таком плохом освещении золотистыми узорами. В коридоре с правой стороны находились большие окна, а слевой – редкие проходы, закрытые деревянными дверями или занавешенные плотными шторами, которые наверняка вели в комнаты, предназначенные для купания и прочих процедур. Мисалия довела его до самого последнего прохода и, отперев дверь, жестом руки пригласила войти первым. В помещении царило приятное тепло, исходящее от воды, набранной в нечто большое, находящееся посредине комнаты, что больше напоминало какой-нибудь бассейн, но точно не простую ванну. А ещё тут парил восхитительный аромат каких-то масел и полыхающими огоньками светились всё те же свечи. Здесь они были не одни. По комнате туда-сюда сновали четыре девушки, каждая из которых занималась чем-то своим: самая миниатюрная из них расставляла на одной из тумб пузырьки со всякими жидкостями, явно предназначенными для купания, другая, сидя на полу подле бассейна, выливала содержимое подобного пузырька в воду, а две остальные раскладывали на низкой скамье у самой стены какую-то одежду и полотенца. Но, услышав, как хлопнула дверь, они тут же побросали свои занятия и стали смирно, слегка склонив головы вниз, после чего в один голос сказали что-то на монгольском, чего Вильгельм, конечно же, понять не мог. Их поведение было для него странным и непривычным. Да, Мисалия говорила ему о том, что отныне у него есть какие-то свои рабыни, но зачем же вот так вот кланяться и покорно стоять, явно ожидая, когда им что-нибудь скажут? Он ведь не какой-нибудь знатный господин, у него нет ни титула, ни денег, ни какого-либо статуса в обществе, поэтому всё это было лишним и, на его взгляд, неуместным. Мисалия, заметив его растерянный взгляд, ответила служанкам всё на том же непонятном языке, после чего они поспешили поднять головы и с интересом уставились на Вильгельма. – Что они сказали? – Они поздоровались с тобой, – ответила девушка и, выйдя из-за его спины, направилась вперёд, – идём, познакомлю тебя с ними. – Почему они так странно себя ведут? – Разве? Вполне обычно, – пожала плечами она и остановилась рядом с девушками, которые собрались возле той самой скамьи, где двое из них раскладывали одежду, – они ведь теперь тебе подчиняются. Её слова окончательно смутили юношу. Он не хотел, чтобы ему кто-то подчинялся, не хотел, чтобы кто-то жил его приказами и выполнял его прихоти. Он был обыкновенным мальчишкой, привыкшим жить в деревне и заботиться о себе самостоятельно, поэтому всего этого ему было не надо. Он умеет готовить, умеет стирать, убирать и шить, он, чёрт возьми, умеет практически всё, так зачем ему нужна прислуга? Подойдя поближе, он, смущённо улыбнувшись, прошёлся взглядом по стоящим перед ним девушкам, которые оказались совсем ещё юными. Двое из них были китаянками и в тусклом свете свечей они казались юноше невероятно похожими друг на друга. Заметив его тёплый, немного стеснительный взгляд, они поняли, что новый господин уж точно не был таким холодным и высокомерным, как большинство обитателей гарема, поэтому, немного осмелев, приветливо приподняли уголки губ вверх, отвечая на его улыбку. Остальные две служанки были уже привычной для него монгольской внешности: миниатюрные, с узкими глазами, тёмными волосами, собранными в две косы, и смуглым оттенком кожи. Они, последовав примеру подруг, улыбнулись своему новому хозяину, поведение которого ясно давало понять, что грубости с его стороны им ожидать не стоит. – Это Ли, Ниу, Далия и Ирида, они будут твоими рабынями. Нас всего пятеро, но Таймас решил, что пока что этого будет достаточно. Имя хана неприятно полоснуло по его слуху, отчего он нахмурил брови и опустил взгляд вниз. На какое-то время Вильгельм даже забыл о том, что его привезли сюда лишь для того, чтобы он ложился под своего похитителя, однако сейчас, вспомнив о нём, он вспомнил и о своём предназначении, что заставило его глаза слегка увлажниться. – Извини, – тихо проговорила Мисалия, заметив, как погрустнел пленник после её слов о хане, – я буду стараться не упоминать его, когда это не требуется. – Не стоит, в этом нет твоей вины, просто… – Просто тебе не хотелось бы вспоминать о нём, я понимаю. – Да, но я привыкну со временем к этому, так что не стоит избегать разговоров о нём, ладно? К тому же, ты ведь должна мне будешь много чего рассказать как о гареме, так и о самом хане, так что без этого всё равно никуда. – Как скажешь, – согласилась девушка. – Нам нужно привести тебя в порядок. Раздевайся, иначе вода быстро остынет, и нам придётся ждать, пока она нагреется снова. – Вы разве не выйдете? – тихо спросил мальчик, будучи напуган словами служанки. Вместо ответа она лишь усмехнулась и отрицательно покачала головой, что Вильгельма никак не обрадовало. – Но зачем? Я ведь и сам могу помыться! Обнажаться в присутствии стольких девушек ему никак не хотелось. Он, чего таить, и при мужчинах раздеваться стеснялся, а что уж тут про женщин говорить? Вильгельм не понимал, к чему вообще это всё, он ведь действительно может справиться самостоятельно, так зачем служанкам здесь присутствовать и, более того, ему помогать? – Потому что так принято. Не стесняйся, чего мы там не видели? Пленник медлил. Последняя фраза Мисалии его смущение, увы, никак не уменьшила, даже наоборот, поэтому он продолжал стоять на месте, искренне надеясь на то, что девушки просто уйдут и оставят его одного. Однако надежды его были бесполезными. – Если ты сейчас не снимешь с себя это тряпьё, то мне придётся позвать стражу, чтобы это сделали они. Её голос звучал спокойно и ровно, в нём не было ни какой-то злости, ни ноток угрозы, но юноша, почему-то, понял, что девушка не шутит, и это ужасно его напугало. Весть о его непослушании, скорее всего, дошла бы до хана, и пленник даже представить боялся, что тот мог с ним сделать в порыве очередного гнева. Таймас уже не раз злился на него, но стойко держал себя в руках или просто уходил прочь, зная, что может не сдержаться и слишком грубо обойтись со своей добычей. Но это было в дороге, а здесь, в стенах родного дома, хан наверняка не станет терпеть пренебрежения их порядками, что может не очень хорошо кончиться для Вильгельма. Тяжело вздохнув, мальчик ухватился длинными пальцами за подол своей испачканной и местами порванной рубашки, медленно и жутко несмело утягивая её вверх. Сняв с себя вещь, он хотел было откинуть её на скамью, но подошедшая Ли мягко вытащила сорочку из его рук, после чего аккуратно сложила и положила на ближайшую тумбу, где стоял кувшин с водой, на случай, если пленник захочет попить. Дальше была обувь. Стащив ботинки, он поставил их рядом на пол и неуверенно взялся за шнурок, затягивающий его брюки. Потянув за один конец, он развязал шнуровку, но одной рукой ухватился за край брюк, не давая им упасть. – Снимай! – тихо потребовала Мисалия, и он, прикрыв от стыда глаза, убрал руку, давая вещи мягко соскользнуть к его ногам. Жутко смущаясь, он боялся взглянуть на стоящих рядом девушек, так и продолжая держать веки сомкнутыми до тех пор, пока до его слуха не донёсся тихий смех. – Ты как маленький, – прыснув, сказала служанка и вновь залилась хохотом, который на этот раз, хоть и немного несмело, поддержали остальные рабыни. – То, что у тебя между ног, здесь волнует лишь хана, запомни это. Наше дело – привести тебя в божеский вид, так что бросай стесняться и полезай в воду, пока не остыла. Только осторожнее, там ступеньки. Мисалия оказалась права: с той стороны, где он стоял, скрытые под водой, действительно располагались большие ступеньки, которые, судя по всему, нужны были не только для более безопасного спуска, но и служили местом для сидения. Стоя на первой из них, мальчик постепенно привыкал к температуре, ощущая, как все мышцы расслабляются, вновь погружая его в уже такое привычное состояние сонливости. Минуя остальные ступени, он упёрся ступнями в самое дно. Здесь оказалось не слишком глубоко: вода доходила до середины талии – за что, конечно же, стоило поблагодарить его от природы невысокий рост – к его огромному счастью, скрывая то, чего он так стеснялся из-за находящихся в купальне девушек. – Вода не остыла? – с лёгким беспокойством поинтересовалась блондинка, опасаясь, что из-за купания в едва тёплой воде наложник может заболеть. – Нет, она всё ещё горячая. Что мне делать дальше? – Садись на вторую ступеньку. Больше тебе ничего делать не надо. Выполнив её наставления, Вильгельм обернулся и заметил, как одна из служанок – кажется, Мисалия назвала её Иридой – садится у края бассейна, а после, слегка подобрав подол платья, разворачивается лицом к нему, опуская ноги в воду. Руки девушки быстро собрали его уже изрядно намокшие волосы в косу, которую после она откинула на плечо юноши, дабы открыть себе доступ к его спине. Служанка, взяв из рук подошедшей китаянки небольшой пузырёк, смазала ладони маслом, чей запах брюнету сразу же понравился, и аккуратно коснулась руками его плеч, начиная медленно разминать затёкшие от долгого отсутствия какой-либо нагрузки мышцы. Её пальцы ловко проходились по коже, то и дело чередуя мягкие нажатия с более сильными, спускались к лопаткам и поднимались вверх, доходя до самой шеи, где практически все её касания сопровождались лёгкой болью, однако в целом то, что она делала, было приятным и расслабляющим. Мальчик даже прикрыл глаза от удовольствия и лишь изредка напряжённо выдыхал, когда пальцы рабыни касались наиболее болезненных мест. Эта процедура длилась недолго, но даже этого было достаточно, чтобы расслабить напряжённого парня, который едва ли не впервые с того самого дня, как его похитили, ни о чём не думал и ничего не чувствовал. Ему было просто хорошо и спокойно. А ещё вновь захотелось спать, но он старался бороться с сонливой пеленой, окутывающей его сознание, не желая погрузиться в сон прямо в купальне, тем самым доставив служанкам ещё больше хлопот, которых им и так хватало. Девушки бегали вокруг него с разнообразными пузырьками и коробочками, в которых лежало всё необходимое для дальнейших процедур, предлагали ему попить воды, а Мисалия даже хотела принести фрукты, оставленные в комнате, или ещё что-нибудь съестное, если пленник вдруг проголодался. Такое внимание было Вильгельму чуждо и непривычно. Его смущало и заставляло чувствовать себя ужасно некомфортно то, что кто-то его обслуживает и с полной покорностью готов выполнить любое его желание, стоит лишь только попросить. Он считал это нечестным и несправедливым по отношению к слугам, но возражать девушкам не решался, помня слова Мисалии о том, что здесь такие порядки и что его мыслей на какой-либо счёт здесь спрашивать не будут. Привезли – будь добр, живи по правилам. Закончив с небольшим массажем, Ирида натёрла его кожу каким-то неизвестным раствором, в состав которого, судя по запаху, точно входил мёд, а после , воспользовавшись помощью Мисалии, всё-таки разрешила спуститься ниже и уже самостоятельно смыть с себя эту медовую субстанцию. Вильгельм был несказанно рад тому, что при дворе хана нашлась служанка, которая владела его языком, иначе он бы совершенно ничего не понимал, да и другим девушкам с ним пришлось бы трудно. После того, как он полностью отмылся от того, чем была натёрта его кожа, рабыни решили приступить к волосам. Распутав завязанную в самом начале косу, они промывали тёмные пряди водой, натирали их очередным маслом и аккуратными движениями массировали кожу головы, что расслабило и без того сонного юношу ещё больше. В конце, смыв с тёмных прядей всё, что прежде на них нанесли, Ли и Ниу принялись их расчёсывать, с чем, конечно же, пришлось долго повозиться из-за чересчур большой длины его волос. – Это всё? – подавив зевок, тихо спросил Вильгельм, когда его волосы были приведены в идеальное состояние. – Нет, есть ещё кое-что, – ответила Мисалия и приняла из рук Далии большую глиняную тарелку. – Что это? – Нужно удалить волосы, – пожав плечами, сказала девушка и опустилась на колени у края ванны, – давай руку. – Но зачем? – Таймас, как и любой мужчина, в принципе, любит, когда везде гладко. – Везде? – переспросил мальчик и настороженно опустил взгляд вниз, не желая произносить свой вопрос вслух. – Да-да, и там тоже. – А руки-то зачем? – Везде – значит, везде. Да не бойся ты, – заметив его испуганный взгляд, с улыбкой проговорила девушка, – да, будет немного больно, но это быстро пройдёт. Зато кожа потом будет гладкой, красивой и приятной на ощупь. – Это будете делать вы? – Да, сам ты вряд ли справишься. – И… – И там тоже, - она кивнула, а после, не дожидаясь каких-либо действий от самого Вильгельма, легко ухватилась ладонью за его локоть, вытаскивая руку из воды. Сопротивляться он не стал, позволяя служанке делать то, что она должна была. Юноша понимал, что ничего страшного в том, что его кожу сделают идеально гладкой, абсолютно нет, но какое-то неприятное чувство всё равно зародилось у него внутри. Из него делали личную подстилку, безвольную куклу, которая должна была выглядеть так, как хотелось хозяину, и делать то, что хотелось ему же. Он был здесь никем, лишь очередной жалкой игрушкой в коллекции этого губителя душ. Процедура была долгой и немного болезненной, однако мальчик не произнёс ни единого звука, мысленно моля небеса о том, чтобы это поскорее закончилось. Ему было жутко стыдно и неудобно перед рабынями, хотя те просто выполняли свою работу и смотрели на него без какого-либо интереса. Он не привык к тому, что его обнажённое тело видят столько людей, да ещё и женщин. Не привык, что его касаются. Не привык, что всё делают вместо него. Всё это было для него странным и не особо приятным, поэтому все его мысли были заняты лишь одним: скорее бы это всё закончилось.

***

Шли они в полной тишине. Мисалия чувствовала подавленность и огорчение нового наложника, поэтому тактично молчала, понимая, что ему просто нужно время. Сейчас ему всё кажется непривычным и унизительным, но вскоре он обязательно привыкнет к этому. – Куда мы идём? – тихо, едва слышно поинтересовался мальчик, когда заметил, что они идут совершенно к другому зданию. – Туда, где ты будешь жить. – Но утром меня привели в другое место… – Там живут наложницы, для наложников же есть отдельные покои. Тебя не отвели в них сразу лишь потому, что готовых комнат ещё не было, но сейчас это исправили. Тебе там будет намного спокойнее, поверь. В женской половине гарема временами творится настоящий ад. – Почему? – с любопытством спросил он, продолжая следовать за девушкой. – Почти все они из кожи вон лезут, желая привлечь к себе внимание хана и устранить конкуренток. У нас, конечно, ещё никто не додумался подсыпать яд и прочую дрянь, но в других гаремах бывает и такое. Поговаривают, что при отце Таймаса здесь тоже бывало нечто подобное. Услышанное Вильгельма удивило и неприятно шокировало. Все те девушки, которых ему довелось увидеть, выглядели довольно милыми и хрупкими, даже несмотря на то, что их взгляды в его сторону были не очень приятными и слегка презрительными. Он бы никогда не подумал, что они могут быть способны на какие-то скандалы и провокации, а уж на козни тем более. – Но зачем им это всё? – Чем больше к тебе внимание хана, тем выше твой статус, чем выше статус, тем больше привилегий и денег, чем больше привилегий, тем легче тебе здесь существовать. Всё просто. У парней же дела обстоят лучше, они официального статуса в гареме не имеют. Хоть Коран и не запрещает мужчинам развлекаться с юношами, но выставлять на показ это всё равно мало кто решается, поэтому во всех гаремах они есть, но о них мало говорят. Нет, у них, безусловно, тоже есть разграничения по степени внимания господина, но они не могут родить ему ребёнка, что у женщин является показателем для наделения их наивысшими привилегиями. Больше их только у официальной жены. Поэтому к мальчикам многие относятся менее требовательно и зачастую основой для наделения их какими-то привилегиями является лишь личная симпатия правителя. К тому же, юношей у Таймаса только двое, ты будешь третьим, так что, согласись, конкурировать особо не с кем. – Только двое? А сколько тогда женщин? – Немного. Восемнадцать, если быть точной. – Разве это немного? – удивлённо протянул Вильгельм, которого подобная цифра изрядно поразила. – Ну, у многих правителей их несколько десятков, а то и сотен, поэтому гарем Таймаса можно считать довольно скромным. Он мог бы, конечно, иметь уже и около сотни наложниц, но ему это просто не нужно, судя по всему. Он не из тех правителей, кто питает своё высокомерие и собственное "Я" количеством красивых женщин и юношей вокруг него. – Наверное, это похвально, – пожав плечами, отозвался мальчик, которого слова Мисалии несколько удивили. – Хотя лучше это его всё равно не делает. – Слушай, я не собираюсь отрицать то, что хан далеко не самый безобидный человек в мире, но… Он не такой плохой, как многие другие. Да, он убийца, да, насильник, но его так воспитали, понимаешь? Здесь, в Орде, с детства учат детей жестокости и хладнокровию, чтобы воспитать из них настоящих воинов, поэтому удивляться тут нечему. Но, поверь, по сравнению со многими другими он ещё довольно добр и мил. Отвечать Вильгельм не стал. С одной стороны, он понимал, что служанка, скорее всего, права, ведь живёт здесь уже второй год и знает о хане намного больше, но с другой… Он всё равно оставался в его глазах жестоким и холодным захватчиком, который думает лишь о том, как бы выпустить кому-нибудь кишки и удовлетворить свою похоть. Раз он такой добрый, то почему позволяет своим солдатам убивать даже самых невинных людей? Почему не останавливает их, когда они до полусмерти насилуют очередную пленницу или пленника? Ответ для мальчика был очевидным: потому что он сам такой же. Стражи вокруг дома, где жили юноши, было не меньше. Миновав охрану, они зашли в помещение, которое в тусклом отблеске свечей осмотреть было крайне трудно. Мисалия не дала ему и нескольких секунд для изучения нового дома, сразу направившись к лестнице. Вильгельм последовал за ней, бросив свою гиблую затею, и поднялся на второй этаж, где стояли уже немного привычные, но всё равно ещё изрядно напрягающие стражники. Его комната располагалась посредине. Открыв дверь, девушка пропустила его вперёд, а после зашла следом. В покоях приятно пахло цветами, букет которых сразу же бросился пленнику в глаза. В целом, всё было очень похоже на ту комнату, где ему позволили поспать, вот только расположение мебели было другое и кровать, стоящая у стены, была лишь одной. – Пока ты одевался, я принесла тебе сюда кувшин с водой и фрукты, – девушка кивнула на небольшой столик у левой стены, на котором юноша сразу же заметил поднос со всем принесенным, – если хочешь ещё что-нибудь, то только скажи, и я всё принесу. – Нет, не стоит, спасибо за заботу. – Если тебе больше ничего не нужно, то я пойду. Спокойной ночи. – Спокойной ночи, – ответил ей пленник и, дождавшись, когда за девушкой закроется дверь, присел на кровать. Внутри была пустота, к которой за столько времени он уже успел привыкнуть. Он чувствовал себя отвратительно и ничего не мог с этим поделать. А ещё он скучал… Ужасно скучал по своей земле, по родителям, сёстрам и братьям, по старому учителю и даже по вредным мальчишкам, задирающим его в школе. Да, они все его не понимали, все находили в нём изъяны, за которые пристыжали, но они были частью его жизни. Жизни, которой больше нет. Теперь он никто. Всего лишь жалкая подстилка, у которой не должно быть ни чувств, ни эмоций. Теперь он должен будет жить лишь сплошными приказами и делать то, что захочется человеку, который был ему неприятен и противен. Даже пламя надежды, жившее внутри него всё это время, уже потухло, оставив после себя только пепел. Его уже ничего не спасёт. Всю свою жизнь ему придётся провести в грехе, ложась под мужчину и занимаясь с ним постыдными вещами, о которых он раньше и думать не смел. И это приносило боль, ужасную душевную боль. Хотелось выть и скулить, но он сдержался, вместо этого выпуская лишь несколько горьких слезинок из плена своих век, которые, скатившись по бледным впалым щекам, утонули в бордовой ткани расшитого золотом и камнями халата. Тихо всхлипнув, он уронил голову на подушку и подтянул ноги к груди, утыкаясь носом в колени. Он обещал себе не плакать, обещал быть сильным и держаться до конца, но это было, чёрт возьми, ужасно сложно. Он ведь всё-таки человек, а не бесчувственное бревно. Думать о дальнейшем было страшно. Юноша гнал от себя эти мысли, но они не желали уходить, продолжая терзать его и без того израненное сознание. Он знал, что ждёт его впереди, и это знание причиняло ему боль. Ему было стыдно. Стыдно перед Богом, перед родителями, перед старым учителем и перед самим собой. Хотелось просто лечь и тихо умереть, избавляя себя от этих душевных терзаний, но смерть, судя по всему, намеренно обходила его стороной. Он ведь уже несколько раз был в шаге от неё, но... Ему удавалось выжить. Видимо, даже она отвернулась от него, оставляя одного и бросая на произвол судьбы.