Нельзя

Много-много дней он скрывался от нее. Сбегал, как мальчишка сбегает от строгого наставника, не желая учить заданный ему урок и опасаясь порки. Хранил свое сердце, словно кусочек солнца в стеклянном стакане - поймано, но не удержать. Сердце рвалось из груди - туда, к ней, быть рядом, дышать одним воздухом, улыбаться в ответ на ее улыбку, ненароком коснуться края платья - и умереть на миг от счастья. Сердце отчаянно приказывало повиноваться - но он лишь сжимал зубы и шел в другую сторону. Или запирался в своем кабинете, изучал карты, продумывал стратегию и тактику - будто в этом был какой-то смысл. Но ему важно было чем-то занять свой мозг, чтобы перестать ежесекундно думать о ней. Чтобы перестать так отчаянно тосковать по ней. Когда он получил письмо от Сэма из Цитадели, а после - от Тириона Ланнистера, которого драконья королева провозгласила своим десницей, он был даже рад. Он ухватился за возможность уехать, отвлечься от бесконечных, выматывающих душу мыслей. И не медля, ни секунды не сомневаясь, открыто озвучил свои намерения перед лордами Севера и Долины в Великом чертоге. И вдруг, встретившись с ее глазами, уже не смог отвести взгляд. Эти прекрасные глаза были полны такой печали и муки, что он едва не передумал. Она злилась на него, она кричала, что он бросает свой дом и своих людей, но ему слышалось: "Ты бросаешь меня. Ты ведь обещал защищать меня. Я доверяла тебе..." - и видел едва сдерживаемые слезы, которых не видел никто другой. - Я оставляю все в хороших руках, - только и смог выдавить он, глядя на нее и умоляя взглядом: "Не проси больше, не упрекай, я не вынесу твоей печали." - Чьих? - все еще злясь на него, спросила она. - Твоих, - ответил он и удержал, притянул ее взгляд, чтобы она не отводила его. Она хотела спорить ещё, доказать ему, что он неправ, но, заметив эту молчаливую мольбу, лишь согласно кивнула, не произнеся больше ни слова. И он облегченно перевел дух, не усомнившись в том, что она сделает все возможное и невозможное, чтобы сохранить то, что он доверил ей. А потом он снова сбежал. Чтобы не говорить с нею, чтобы не проявить слабость, чтобы ненароком не выдать чувства, которые она в нем будила. Укрылся в крипте, глядя на статую отца и молча спрашивая себя, как боги допустили это. Как они позволили ему влюбиться в единственную, пожалуй, во всем мире женщину, которую он никак не должен был полюбить. Их дороги вели их в разные стороны - ее влекло на жаркий, сладкий юг, с его пышными турнирами и придворным блеском, ему судьбой было начертано служить на суровом Севере, на краю мира, где кожа дубеет от мороза, где застывают даже мысли и текут медленно, словно патока. Где нет места мечтам и желаниям. Где все, что он делал, все, к чему стремился - это выживание, выживание любой ценой. И вдруг он услышал вкрадчивый голос, который мог принадлежать лишь одному человеку. Мизинцу. Джон едва выносил его, но Санса за него постоянно заступалась, и он не мог не признать ее правоты, когда она убежденно произносила: "Благодаря ему мы отвоевали Винтерфелл". И все же он с радостью прогнал бы его прочь, если бы мог. Его беспокоили сладострастные взгляды, которые Бейлиш позволял себе бросать на его сестру. Его выводили из себя его манеры. И само присутствие этого человека в Винтерфелле тревожило его. Бейлиш начал что-то говорить, но Джон не мог заставить себя его слушать. "Вам не место здесь", - произнес он с максимально возможной вежливостью, какую мог проявить к этому человеку, и уже отвернулся было, чтобы покинуть Мизинца, как вдруг услышал: "Я люблю Сансу, как любил ее мать". Глаза застлало красным туманом, из горла вырвался какой-то звериный рык, иДжон, вне себя от ярости, припечатал соперника к стене. Он был готов убить его в эту самую секунду, и лишь внезапно всплывшее в мозгу воспоминание о том, как Санса смотрела на него, когда он молотил Рамси Болтона, отрезвило его. Он разжал пальцы, которыми сжимал тонкую шею Мизинца, и гневно произнес: "Тронешь мою сестру, и я сам тебя убью!". Он вышел из крипты, пересёк двор и сел на коня. Обернулся, зная, что она стоит и смотрит на него, чувствуя ее взгляд каждой клеточкой кожи. Поднял руку в прощальном жесте. Она подняла свою, грустно улыбнулась. Он, чувствуя, как тяжкий груз разлуки ложится на сердце, отвернулся и послал скакуна вперёд. Ему хотелось вернуться, взбежать по ступенькам наверх, к ней, заключить в объятия, расцеловать так, чтобы она задохнулась, чтобы попросила остаться - навсегда, навеки с нею рядом. Чтобы в ее глазах, а этих колдовских глубинах, был только он, он один. "Нельзя", - напомнил он себе. Невозможно. Запретно. Сладостно. Греховно. Он проклят навеки, но нельзя тащить ее за собой в эту бездну. Она достаточно настрадалась и заслужила лучшего. Заслужила человека, с которым могла бы быть счастлива. Только как ему вынести мысль об этом и не сломиться? Как закончить начатое, если ее не будет рядом, если она не будет сидеть с ним за одним столом и одобрительно улыбаться? Как он мог быть королем без своей королевы - единственной женщины, ради которой он жил. Ради которой вставал по утрам и ради которой поднимал меч. Ради которой был готов на все. Нельзя... "Можно", - твердила тысячелетняя династия Таргариенов. "Можно", - усмехались близнецы Ланнистеры. "Можно", - щерился Мизинец, названный брат сестер Талли. Но Север не принимал подобного. И никогда бы не принял. Джон это понимал слишком хорошо. Он поклялся, что сделает все возможное, чтобы она была счастлива и спокойна. Пусть даже не с ним. Он будет биться, как бился всегда, и даже так, как не бился раньше. Он сохранит свою любимую женщину. Он закрыл глаза и вспомнил ее взгляд, ее улыбку, шелк ее волос, иногда ненароком касавшихся его кожи. Его единственная королева. Он любит ее. Любит - и неважно, насколько запретны его чувства. Он победит в войне, а после уйдет - на юг, в Эссос, куда угодно. Он не сможет жить без нее - но сможет существовать, как существовал до ее появления в Черном замке.