Ночью шесть лет спустя

      «Сегодня он опять не придёт», – про себя думал Эдди, с тревогой поглядывая в окно.       Он ужасно не любил смотреть на улицу, когда стемнеет. Дома в неясном свете старого, ржавого фонаря все, как один, напоминали ему тот дом; причудливо изогнутые тени ветвей на лужайке казались корявыми пальцами гигантского монстра, но хуже всего был густой, тёмно-зелёный мрак, в который после захода солнца превращались придорожные кусты. Эдди строго-настрого запретил себе задерживаться взглядом на этих проклятых кустах: в плотной тени воображение могло дорисовать что угодно. Засмотришься на них – и нет-нет да и мелькнут во тьме два огонька, похожие на хищные янтарные глаза.       Он поморщился от ноющей боли в давно зажившей руке. Эта боль никогда не возникала случайно. У многих места старых переломов болят при резкой смене погоды, у него – когда ему страшно. Он судорожно обхватил левой рукой правую и почувствовал, как неприятно гудит под кожей сросшаяся кость. «Он не придёт», – вновь пронеслось у него в голове.       Эдди отошёл от окна и, чуть покачнувшись, неловко опустился на кровать, не в силах побороть внезапный приступ слабости. Подобное состояние не было редкостью для него, но сегодня он особенно отчётливо ощущал свою беспомощность перед неустанно идущим вперёд временем, сегодня была годовщина того самого дня, когда он в первый и в последний раз чувствовал себя сильным…       Прошло уже шесть лет, но картины случившегося в чудовищном, смердящем гнилью логове клоуна, оживали теперь перед его взором в мельчайших подробностях, словно это было вчера. Он помнил то непонятное озлобление и упрямство, с которым терпел тогда жгучую боль в сломанной руке, помнил то гордое бесстрашие, охватившее его при виде исчезающего в колодце монстра, которого им удалось одолеть, но главное – он помнил могучую, трепещущую силу внутри. Разве нужны какие-то жалкие таблетки, когда в тебе есть эта сила? Тогда он впервые всерьёз поругался с матерью, вышел хотя бы на шаг из-под её опеки, которая так тяготила его теперь. Он ощущал себя несломленным, храбрым, живым, и казалось, что это чувство в нём настолько крепко, что не покинет его никогда… Казалось.       Стоило страшным событиям в заброшенном доме слегка сгладиться в его памяти, как он вновь почувствовал себя нездоровым и слабым, а чудесная сила испарилась, не оставив и следа. Всё вернулось на круги своя.       Никто, никто из друзей с тех пор не заговаривал о том, что случилось, и порой Эдди начинало казаться, что произошедшее – лишь плод его больной фантазии или очередной ночной кошмар, который он по ошибке принял за реальность. Но когда он вспоминал события, связанные с заброшенным домом, рука незамедлительно начинала ныть, не позволяя ему усомниться в том, что всё это было взаправду.       В душé Эдди точно знал, отчего другие не хотят говорить об этом. Несмотря на все былые высокопарные, смелые речи, в сердце каждого Неудачника навечно поселился страх перед существом в колодце, но признать его – значит стать жертвой. Шли года, и этот страх только рос и креп в Эдди. Он, кажется, даже начал к нему привыкать, сживаться с ним… Всем своим существом Каспбрак испытывал стыд за это чувство. Ему было почти семнадцать, а он оставался всё тем же маленьким мальчиком, что трясся от страха при виде прокажённого…        Все его друзья одолели это гадкое, цепляющее ощущение нависшей угрозы, вернее, сделали вид, что одолели, и жили дальше. Билл начал встречаться с Беверли, и они вместе переехали в другой штат, откуда ежемесячно Эдди получал подписанные открытки и фотокарточки; Стэн с головой ушёл в науку и теперь готовился к поступлению в колледж, а Ричи и вовсе за последние несколько лет приобрёл себе репутацию прожигателя жизни и сорвиголовы: его то и дело видели во всяких сомнительных компаниях и в не менее сомнительных заведениях. Все Неудачники как-то справились, а Эдди не смог. Каждая прожитая секунда в его мыслях равнялась песчинке, упавшей в нижний сосуд часов. И он постоянно терзался вопросом: «А что будет, когда песчинок не останется?» Он зациклился на этой мысли, она мучила его изо дня в день, а песчинки меж тем всё сыпались одна за другой каждую секунду, и это сводило с ума…       Совсем недавно, идя по улице, Каспбрак вдруг услышал жалобно-плаксивый голосок стоящего впереди маленького мальчика, который цеплялся за материнскую юбку и крошечным пальчиком показывал на рычащую собаку в наморднике, привязанную у соседнего столба. «Мамочка! Мне страшно!» – кричал он, готовый зарыдать. Эдди передёрнуло. «Ведь и этот мальчик тоже мог бы погибнуть из-за своего страха» – с холодеющим сердцем подумал он, проходя мимо.       «Как спасти детей от Него? Запретить им бояться? Ловко придумано! Это всё равно, что запретить певцу петь, а танцору танцевать! Это не вариант. Убить Его? И вновь подвергнуться смертельной опасности?..»       Эти мысли часто роились в его голове. Жаль только – проку в них не было, все его размышления раз за разом заходили в тупик. Вот и теперь он лежал и думал об этом. «У меня остался двадцать один год. И что потом?»       Все его внутренности разом сковало ледяным обручем, он почувствовал что-то вроде нервного спазма в желудке, живот заболел. Сегодня рядом не было того, кто мог бы его успокоить, того, кого он так отчаянно прождал весь вечер.       «И где же, чёрт возьми, тебя носит, Ричи?» – внутренне негодовал он, стараясь выровнять дыхание – приступа астмы ещё не хватало.       Он положил свою раскрытую ладонь на грудь и начал упражнение, которое показал ему врач. Медленный, неглубокий вдох. Выдох. Двухсекундная пауза. Вдох… Дыхание восстановилось подозрительно быстро, почти сразу, но гнетущее тревожное чувство внутри никак не хотело утихать. Ему всё казалось, что из темноты шкафа на него кто-то смотрит. Смотрит пристально, жадно. Смотрит янтарными глазами, Его глазами. Эдди понимал, что всё это игры его бурного, растревоженного неприятными мыслями воображения и в шкафу никого нет, но он осторожно поднялся с кровати и стал медленно приближаться к приоткрытой двери шкафа. Он прижался спиной к стене и потянулся к дверной ручке, с волнением глядя в зловещую, тёмную щель. Ему вдруг так ярко представилось, что оттуда вылезает клоун и острыми зубами-иглами впивается ему в запястье, что он в ужасе отдёрнул руку. «Там никого нет», – уговаривал себя Эдди, но верить в эти уговоры не хотелось.       Наконец, он дрожащею рукой толкнул дверцу и быстрей-быстрей дёрнул за верёвочку. На потолке загорелась единственная лампочка. В шкафу ожидаемо никого не отказалось. В тёплом, уютном свете можно было в полной мере оценить масштабы царящего здесь порядка: рубашки, безупречно чистые и отглаженные, висели каждая на своей отдельной вешалке; брюки, джинсы и штаны на полочках были сложены складочка к складочке, а обувные коробки внизу рассортированы по размеру. Лишь одна старенькая, местами надорванная картонная коробка стояла наверху, на отдельной полочке под самым потолком. Она так контрастно смотрелась на фоне всего остального в шкафу, что сразу привлекала внимание. В ней хранилось всё то, что осталось у Эдди от отца: старые письма на пожелтевшей мятой бумаге, заношенная, потёртая бейсболка, тяжёлая стеклянная пепельница и красивая, с тонкой гравировкой на корпусе зажигалка. А на самом донышке коробки, заложенная остальными вещами – не дай Бог мать увидит – лежала нетронутая пачка сигарет.       «А что, почему бы и нет? – внезапно подумал Эдди. – Сильных приступов не было давно, да и дыхание так легко выровнялось…»       Лучшие идеи приходят к нам в стрессовых ситуациях? Кто выдумал эту несусветную чушь?       Эдди затравленно оглянулся на дверь, внутренне опасаясь, что вот-вот к нему зайдёт мать, хотя прекрасно знал, что она уже давно крепко спала. Вместе со страхом у него в душе загорелся странный, волнующий азарт, оттого что он делал что-то столь запретное за её спиной. Сейчас как никогда сильно он чувствовал в себе бунтарство юности и страстное, почти нездоровое желание нарушить устоявшиеся, непреложные правила. Ему никогда и не хотелось курить, но именно категоричные запреты матери и врача подстёгивали в нём стремление попробовать.       Боясь растерять внезапно охватившую его решимость, он вытащил из коробки пепельницу и поставил на пол перед собой, затем вернулся к постели и подхватил с тумбочки ингалятор – так, на всякий случай, и, критически оглядев свои приготовления, коротко выругался: он забыл открыть окно. По своей неопытности Эдди наивно полагал, что едкий запах табачного дыма тут же выветрится, если ему оставить выход. Он подошёл к окну, чуть приоткрыл его, и оттуда тут же потянуло свежестью не по-летнему холодной ночи. По телу побежали мурашки, но Эдди приятно было ощущать эту лёгкую прохладу на тёплой коже, похожую на чьё-то невесомое прикосновение. Он почти с досадой вновь вернулся к пепельнице на полу.       Слегка подрагивающими от волнения пальцами, он вытянул из пачки свою первую в жизни сигарету, задумчиво повертел её в руках и, наконец, вложил в рот. Пару раз щёлкнула в тишине комнаты зажигалка. Эдди поднёс её к плотно зажатой между губами сигарете, чувствуя мерное тепло, исходящее от крохотного, робкого огонька. Несколько раз он осторожно втянул в рот воздух и тонкая бумага тут же начала равномерно, медленно тлеть. Каспбрак неумело затянулся, подержал дым во рту, раздражая горло, и выдохнул, так и не наполнив им свои лёгкие – испугался. На языке остался горьковатый привкус.       Он оглянулся на себя в зеркало, висевшее на внутренней стороне открытой двери шкафа. Бледный, с угрюмо сведёнными тёмными бровями, а главное – с зажжённой сигаретой в руке, он показался себе намного старше, чем был прежде. И во всём этом было что-то невыразимо привлекательное и завораживающее: сухие губы мягко сжимают сигарету, с её конца змеится тоненькая струйка дыма, обрамляя его худое лицо; карие глаза восторженно блестят из-под чёрных ресниц. Когда при затяжке он втягивает щёки, его лицо удлиняется и резче вырисовываются скулы, а сигарета ярко вспыхивает на конце крохотным рыжим огоньком. Ему чертовски нравилось видеть себя таким… Эдди вдруг посетило странно-манящее желание подробнее изучить своё тело, представляя себе, что кто-то другой делает это, что кто-то другой касается его тонкой, чувствительной кожи, исследуя каждый её дюйм. Эти свойственные первой юности волнующие мысли одна за другой спонтанно возникали у него в голове, отвлекая от страха…       Он попытался сесть более раскованно, невольно копируя непринуждённую, расслабленную позу Ричи. О да, Каспбрак множество раз видел его курящим! Тот усердно скрывал свою привычку, боясь сбить болезненного друга с пути истинного своим дурным примером, но Эдди то и дело ловил его с сигаретой в руке.       Каспбрак было хотел по-настоящему, как бывалый курильщик, затянуться и вдохнуть едкий тёплый дым, но со стороны окна что-то громко скрипнуло, и он испуганно обернулся на звук. В приоткрытое окно, пыхтя и грязно ругаясь, забирался Ричи. Эдди вскочил и бросился к окну, чтобы помочь другу влезть внутрь, но Тозиер уже и сам справился, тяжело ввалившись в комнату. В изумлении и спешке Эдди совершенно позабыл о тлеющей в руке сигарете, и потому резкий, грубый вопрос друга «Ты чё, рехнулся, Эдс?!» застал его врасплох. Скосив глаза на предательски дымящую сигарету, он коротко ойкнул и спрятал руку за спину, как это обычно делают уличённые в шалости дети. Ричи, недолго думая, кинулся к нему и ловко выхватил окурок. Ища глазами пепельницу, он не забывал бросать в сторону Каспбрака укоризненные взгляды. Наконец, затушив сигарету, он повернулся к Эдди и недовольно упёр руки в бока. – Оставил его, значит, на пару дней – а он уже затягивается вовсю! – громко возмутился Ричи, напрочь игнорируя тот факт, что своим криком может разбудить миссис Каспбрак.       Эдди лишь отчаянно шикнул в ответ, приложив указательный палец к губам, но Тозиер и не думал успокаиваться: – С какого это перепугу ты меня затыкаешь? Пусть и мамаша твоя знает, что не доглядела за любимым сыночком! Покурить ему видите ли захоте… – он не договорил: Эдди закрыл ему рот ладонью. – Молчи, придурок! – прошипел Каспбрак.       Ричи мигом оттолкнул его руку и схватил за плечи так крепко, что тот поморщился от боли. Ричи был выше его на полголовы и не в пример сильнее. – Просто скажи зачем, – уже тише проговорил Тозиер, пытливо заглядывая другу в глаза.       Эдди недовольно взбрыкнулся, отворачивая лицо. Отчего ему было так стыдно?.. – Захотелось, – досадливо бросил он, поняв, что от его молчания тиски на руках не ослабнут. – То есть всю жизнь не хотелось, а вот сегодня вдруг взбрендило? – с сомнением переспросил Ричи, щуря глаза. – Ты знаешь, какой сегодня день! – не выдержав, крикнул Эдди. – А ты не пришёл! Забыл! Я нервничал!       Его грудь в волнении стала вздыматься часто-часто, он закашлялся и побледнел. Ричи тут же подхватил с пола ингалятор и подал ему. Лекарство подействовало мгновенно. Отпустило. – Теперь я здесь, – Тозиер порывисто обнял мелко дрожащего Эдди и стал успокаивающе поглаживать его по спине, ловя лёгкие болезненные присвисты в его учащённом дыхании. Тот сперва прижался к нему, а потом, смутившись, попытался высвободиться. Усмехнувшись, Ричи чуть отстранился и вновь внимательно поглядел в его лицо. – Я надеюсь, там был табак, а не травка? А, Эдс? – Не тебе меня об этом спрашивать! – мигом вспыхнул Каспбрак. В сигарете был лишь табак, но он всё равно почувствовал укол вины за содеянное. – Дурак ты, – беззлобно упрекнул друга Ричи, притягивая его к себе и целуя.       Что ж, стоит сказать, что их отношения уже давно вышли за рамки дружеских, и теперь Эдди с упоением отдался поцелую, радуясь возможности прекратить оправдания. Были ли они влюблены друг в друга? Едва ли. Но в обоих было сильно безымянное чувство, нечто среднее между заботой и трепетной привязанностью. Они отчаянно нуждались друг в друге. Особенно Эдди нуждался. И особенно сегодня.       Они уютно расположились на кровати. Ричи абсолютно привычным движением залез Эдди под футболку и положил ему руку на грудь, обнимая и наслаждаясь живым теплом до боли знакомого, родного человека. Он уткнулся носом в его тёмные волосы, которые до жути непривычно, пьяняще пахли сигаретным дымом. – То есть ты решил успокоить нервы курением? – лукаво ухмыльнувшись, спросил Тозиер, плавно перемещая руку под футболкой Эдди с груди на низ живота и оттопыривая широкую резинку его домашних штанов. – Подрочить не пробовал? Тоже, говорят, помогает. – Не пробовал, – отозвался Каспбрак, возвращая шаловливую ладонь друга на положенное ей место у него на груди. – Но хотел. – Так что же тебе помешало? – Ты припёрся и расхотелось как-то! – попытался отговориться Эдди.       Тозиер уже было открыл рот, чтобы выдать очередную похабную шуточку, но Каспбрак перебил его. – Мне страшно, Ричи, – резко посерьёзнев, проговорил он. – Я каждый день засыпаю с мыслью о том, что придётся вычесть из данного нам срока очередной день. Я не живу, я отмеряю время… – Мне тоже страшно, нам всем страшно, но жизнь не кончена, – уверенно сказал Ричи. – Подумай, что ты расскажешь своим детям, после того, как мы Его одолеем. Что двадцать семь лет провёл в страхе? Не-е-ет, так не годится. Нужно брать от жизни всё. Жить, пока живётся! – А если не одолеем? – с содроганием в голосе спросил Эдди. – А если не одолеем, Эдс, тебя на небесах засмеют грёбанные ангелы, когда узнают, что ты безбожно просрал лучшие годы своей жизни и даже в Вегасе не побывал!       Эдди впервые за долгое время улыбнулся. Улыбка эта была скорее горькая, чем радостная, но от этого для Ричи она ничуть хуже не становилась. – А что, рванём в Вегас? – с мальчишеской дерзостью в голосе предложил Ричи. – Будем останавливаться в дешёвых отелях, питаться исключительно на заправках, ловить попутки. – В дешёвых отелях с тараканами и клопами? На заправках, кишащих кишечными палочками? С попутчиками-возможно-маньяками-и-убийцами? – с притворным отвращением сказал Эдди и, немного помолчав, улыбнулся: – Разве что только с тобой.       Они долго лежали так, лениво переговаривались, строили планы на будущее. Эдди совсем не заметил, как прошла эта холодная, страшная ночь. На горизонте забрезжил рассвет.