Любимое время

Когда Ларри Дэйли учился в школе, любимым временем года у него было лето. Во-первых — два с хвостиком месяца без противных одноклассников. Во-вторых — длинные-длинные дни, можно делать что хочешь: валяться на солнце, торчать в воде, трескать ягоды до оскомины, ловить рыбу... Что ещё надо? Не жизнь, а сказка. А сейчас Ларри сидит в кабинете Макфи напротив тощей очкастой девицы, именующей себя психологом. Всех сотрудников раз в несколько месяцев обязывают проходить беседу, вот Ларри и проходит. Больше всего ему хочется, чтобы сейчас открылась дверь, вошёл Акменра — возможно, даже без стука! — и сказал: — Хранитель Бруклина, пойдём скорее, там неандертальцы опять... И Ларри с чистой совестью сбежал бы отсюда. А за дверью, может, и выяснилось бы, что с неандертальцами всё в порядке, просто Ак почувствовал, как Хранителю Бруклина тут хреново. Ларри смотрит на часы и говорит сам себе: два часа дня, какой Ак?.. От досады хочется зажмуриться и ничего не слышать: особенно того, что говорит девица. Ей приходится повторить: — Так какое у вас любимое время года? Врать не хочется. Ой, как не хочется врать! — Зима, — честно признаётся Ларри. — Да? А месяц? — Декабрь. — О! Любите Рождество? Ларри сдаётся и молча кивает. Пусть она так думает. Хотя на самом деле Ларри наполовину еврей, и Рождество ему... никак. Но хорошо, что его не спрашивают про любимый день в декабре. Хотя ответ у него готов давно: двадцать первое число. Самый короткий день. Самая длинная ночь. А лето Ларри Дэйли теперь ненавидит. Летом солнце садится слишком поздно, а встаёт слишком рано. Вот сегодня, например, восход был в шестом часу утра! А смена кончается в восемь. Вообще Макфи разрешает оставшееся время подремать в комнате охраны: мол, всё равно в музее тихо. Но Ларри не может там дремать: потому что совсем недавно в этой же комнате был Акменра. А теперь он на втором этаже. В саркофаге. От всего этого самому хочется сдохнуть: только чтобы получить возможность улечься рядом. Но Ларри понимает, что вероятность этого — никакая, и только потому он ещё жив. Но так дальше нельзя. Нужно что-то делать. — У вас депрессия, — говорит очкастая девица. — Вам в жизни нужно что-то кардинально поменять! Ларри вздрагивает, словно от удара, и отвечает: — Спасибо. Через неделю он увольняется, потом открывает свою фирму, раскручивается, начинает мелькать по телевидению... Но минимум раз в месяц навещает музей. Нового ночного сторожа туда так и не взяли: и желающих нет, и средств у музея мало. Макфи удивлённо говорит: «Надо же, ночами сейчас такой порядок, словно вы до сих пор здесь работаете!» Ларри молча усмехается: он-то знает, что без него этот порядок поддерживают Тедди с Сакаджавеей. И ещё Ак. Но когда Ларри приезжает — президент и его возлюбленная героически берут всё на себя. А Ларри с Акменра до рассвета остаются в комнате охраны. — Ты теперь... как это у вас? Человек дела? — улыбается Акменра, стаскивая с Ларри дорогой галстук. — Надо же, какая конструкция интересная! — Бизнесмен, — кивает Ларри. И, хитро подмигивая, тычет пальцем в ускх: — Можно подумать, твоя конструкция проще! — Это рабочая униформа, — смеётся фараон. — Вот и у меня тоже, — подхватывает Ларри. Да, Ак единственный знал заранее, что Ларри уволится. И знал — почему. И понял. Но сказал: — Всё равно ты будешь приходить. — Скрижаль? — покосился тогда Ларри. — Великий Осирис, нет! Принципиально не буду, слово фараона. Да и не может она таких вещей, я же тебе говорил. Просто... ты сам будешь приходить. Вот увидишь. И как всегда, оказался прав. — Так может, эту твою новую униформу всё-таки сменить обратно на старую? Если фактически ничего не изменилось, и мы всё равно видимся, только реже? Ларри вспоминает про оплату колледжа для Ника, про квартирные счета, про алименты Эрике... а потом ему становится на всё наплевать. — Может быть, Ак. Очень может быть. Но всё так и идёт без изменений: пока однажды дела не затягивают Ларри настолько, что он не показывается в музее несколько месяцев. А появившись — узнаёт, что часть экспозиции отправляют в хранилище. Смитсоновская битва меняет его жизнь так, как бизнесу и не снилось. Он возвращается оттуда совсем другим: по крайней мере, по своим ощущениям. И наконец делает то, что решил сделать давно: продаёт свою фирму и возвращается на прежнюю работу. А вырученные средства жертвует музею. Как анонимный спонсор, но с обязательным условием: чтобы всё оставалось так, как было. Потому что бывают ситуации, когда просто не нужно ничего менять. Что бы на этот счёт ни говорили всякие девицы, именующие себя психологами.