Hold on, we're coming home

Вне здания аэропорта воздух лёгкий и прохладный, но, несмотря на по-осеннему морозную свежесть, Ваня даже в лёгкой толстовке не замерзает — то ли нагретый за день асфальт ещё не успел окончательно остыть, то ли в Питер наконец пришло тепло. В неровном синем свете сумерек уродливое нагромождение стеклянного гиганта Пулково кажется особенно фантасмагоричным, будто увиденным в чьём-то причудливом трипе — каждая жёсткая, стремительная линия так и кричит о своей причастности ко всеобщему поклонению хай-теку. Ряды машин на парковке к вечеру заметно редеют: Ваня наугад сворачивает в крайний, наконец-то закуривая. Сухой, тёплый запах остывающего асфальта с каждым шагом, отдаляющим его от здания аэропорта, словно становится гуще, насыщенней — Ваня вдыхает полной грудью с таким наслаждением, что, кажется, каждая мышца в теле наполняется пузырьками кислорода и перестаёт тянуть его к земле. Под ногами по впервые за долгое время высохшему покрытию бесшумно перекатываются мелкие камешки, отскакивая от кроссовок, где-то вдалеке уставшие люди вяло переговариваются, хлопая дверями машин, на западе тёмный горизонт желтеет заревом города, погружающегося в ночь, — и над всем этим ленивым течением жизни, будто предвосхищая наступление ночи, стоит такая тишина, что, кажется, закрой глаза на секунду — и покажется, что целый аэропорт вдруг вымер. Ваня замечает их издалека: в тихом всплеске чьего-то разговора вдруг узнаёт знакомый голос — и тут же вскидывается, как верный пёс, почуявший хозяина, так, что даже сердце на секунду сбивается с ритма. Дарио с Мироном идут ему навстречу метрах в двухстах, абсолютно не торопясь и о чём-то переговариваясь по-английски — они снова опоздали к прилёту, скорее всего, схватив по дороге пару штрафов за превышение скорости, и Ваня почти уверен, что найдёт на приборной панели в родной Шкоде мятые салфетки из KFC и пятна соуса, которые эти варвары не удосужились за собой прибрать. Но почему-то всё, о чём он может думать, когда видит Мирона — в старой Ваниной толстовке, большой ему на несколько размеров, он кажется ещё меньше, чем есть, за низко надвинутым капюшоном не видно лица, его неловкая, угловатая сутулость на расстоянии бросается в глаза сильней; а ещё он прячет руки в карманы и втягивает голову в плечи, будто замёрз — это то, как же сильно он скучал. Дарио коротко машет ему спустя пару шагов, заметив, следом за ним и Мирон наконец поднимает голову от земли — и Ваня почти физически чувствует обжигающее прикосновение его взгляда с расстояния в двести метров, настолько весомое, что у него подскакивает пульс. Они оба синхронно прибавляют шаг: ремень спортивной сумки, набитой шмотками и аппаратурой под завязку, тут же ещё сильнее вдавливается в и без того ноющее плечо, и вообще, он устал как собака, и даже просто переставлять ноги пиздец как лень — вот только его тащит вперёд с такой силой, будто он астероид, попавший под силу солнечной гравитации. Когда между ними остаётся не больше пятидесяти шагов, Мирон не глядя суёт телефон в руки Порчи и ускоряет шаг — а потом вдруг и вовсе срывается на бег, перейдя в гиперзвуковой режим в два лёгких шага. Ваня с разгоняющимся сердцем смотрит, как Мирон бежит к нему, как ошалелый: с каждым тихим, невесомым звуком его шагов выламывающая сладость в груди, огромная и пенная, как облака, будто становится ещё больше, не оставляя ему возможности вдохнуть. От странного, сладкого волнения его выкручивает изнутри, от предвкушения объятий руки сводит: Ваня представляет, как упадёт в кровать, после душа распаренный и сонный, и притиснет Мирона к себе, худого, несговорчивого, с острыми углами локтей и коленей, ткнётся носом в бритый затылок — и наконец-то по-человечески выспится, впервые за несколько дней, успокоенный одним фактом его присутствия. Он ловит Мирона на лету и вскидывает на себя, будто тот не весит ничего: он, кажется, немного пьян, а ещё он так вцепляется Ване руками в плечи, что это почти больно. В первую секунду Ваня по инерции прячет лицо в его шее, до краёв наполняя лёгкие его запахом: глубокий, сумрачный запах одеколона, кажется, въевшийся намертво, табак со сладковатой отдушкой, горькое вино; аромат кожи, почти незаметный на общем фоне, кондиционер для белья, бумага, Питерские сумерки, дом. А потом Мирон, положив прохладную ладонь Ване на шею, наугад тычется губами ему в лицо, — и Ваня, едва сдерживая дебильный смех, комком вставший в горле, улыбается так, что начинают болеть скулы. — Я пиздец соскучился, — тихо выдыхает Мирон ему в лицо, наконец, попадая по рту — и целует его, дыша мятной свежестью жвачки Ване в рот. Он худой и маленький, горячий, как печка, даже сквозь слои одежды, и его треклятый капюшон лезет Ване в рот, — а ещё он целует Ваню так, будто они не виделись вечность, и нежность, заполняющая Ванину грудь изнутри, настолько невыносимо сильна, что хочется кричать. — Я тоже, — говорит Ваня, когда поцелуй, неглубокий, но головокружительный, заканчивается, и рука, стиснувшая его лёгкие намертво, разжимается, и он наконец-то может вдохнуть, — скучал по тебе. Где-то в другой реальности Порчи молча пережидает их истеричное приветствие, копаясь в телефоне, на взлётной полосе начинают шуметь двигатели лайнера, готовящегося к рейсу, и на темнеющем небе, как нимб, всё ярче проступает жёлтый ореол города, перед наступлением ночи зажигающего фонари и окна; а Ваня, посреди парковки, одетой в тёплый вечер, как в легчайший шифон, обнимает Мирона, которого не видел две недели, так крепко, как только может. В машине Мирон ненавязчиво приваливается к его боку и закидывает голову ему на плечо, и Ваня, хотевший было поцеловать его нормально, за неимением лучшего касается губами прохладного лба. Порчи, с которым Ваня по дороге успел перетереть за жизнь и договориться о пьянке, выруливает на трассу и выжимает сотню: машины за окном сливаются в одну бесконечную световую линию, Мирон под его рукой наконец-то согревается и перестаёт трястись, по радио крутят одну из последних песен Ники Минаж, непривычно лаунжную и тихую, ровный гул мотора действует как колыбельная — и в этой атмосфере вечернего уюта, в состоянии между сном и явью ему так спокойно и так хорошо, как не было, наверное, никогда. — Мы с Порчи текст на баттл дописали, — тихо говорит Мирон ему под ухо, дыша в шею сладкой мятой — от щекотного прикосновения его дыхания у Вани все плечи покрываются мурашками, — недели через три, наверное, махнём в ЛА. Полетишь со мной? Он смотрит на Ваню снизу вверх, улыбаясь самыми уголками губ: в его больших глазах движутся, дрожа, красные отблески фар, тонкие ресницы отбрасывают на щёки веер теней, на светлой радужке в полутьме особенно заметны тёмные пятнышки. Впервые в его непонятном, пронизывающем взгляде Ваня различает каждую эмоцию — и на секунду сила этих чувств, их обезоруживающая откровенность пугает его. Целую секунду он сомневается, сможет ли когда-нибудь отдать столько же — а потом стискивает прохладную ладонь Мирона в своей, не сразу понимая, что пальцы дрожат. — Конечно, полечу, — говорит Ваня, жалея, что не может говорить одним взглядом так много, — что за тупой вопрос.