«Сделай это робо-рукой»

      В баре уютная полутьма, какая-то вязкая духота и лампочки гирлянд, перемигивающиеся в почти что семафорном ритме между собой. Они похожи на светлячков, сгорающих в искрах электрических кактусов, и эта похожесть почти что завораживает: яркие разноцветные огоньки вспыхивают один за другим, а потом угасают, умирая в электрических всполохах, чтобы после, через несколько секунд, в этих же самых всполохах возродиться. Сравнение глупое и не совсем своевременное, но Август оправдывает себя тем, что он выпил уже достаточно, чтобы размышлять, как какой-нибудь чёртов романтик с Эдена. Но он не пьян, в голове кристально чисто, только вот мысли лезут совершенно не к месту, смущая и без того ошалевшее от жары сознание. Август постукивает пальцами по краю барной стойки, раздражённо поддёргивает прилипшую к спине футболку и неловко пинает стул, пытаясь чуть приподняться, чтобы повторить те же манипуляции с шортами. Здесь, в пещерах, температура обычно ниже, чем там, на раскалённой солнцем поверхности, но на Пандоре ничего не бывает стабильным и устоявшимся, даже погода. В голове — картины того, как сгорают заживо прилёгшие отдохнуть на камни скаги и как падают на землю ракки с выжженными палящим солнцем глазами, и Август коротко выдыхает, прикладываясь губами к матовому в претензии на изысканность стакану. В пещерах — на тридцать градусов меньше, чем на поверхности, но эту температуру комфортной тоже не назовёшь. Остаётся надеяться, что к вечеру пожирающая всё и вся жара спадёт. Вот только до вечера ещё достаточно времени, и не сгореть к хренам в такой духоте за эти часы — та ещё задачка. Август вновь делает глоток какой-то иссиня-зелёной жидкости. Кубики льда тихонько гремят, стукаясь о стеклянные стенки, и кажется удивительным, как они ещё не растаяли окончательно. Льда в напитке чуть ли не больше, чем самого спиртного, и хоть разбавлять алкоголь водой идея откровенно хреновая, иначе пить не получается — холод, прокатывающийся по пищеводу и глыбой падающий в желудок, хоть как-то обнадёживает сдуревший от жары организм в том, что в ближайшие несколько часов смерть от перегрева ему уж точно не грозит. Август покачивает стакан и перекатывает на дне звонко ударяющиеся друг о друга ледышки. За барной стойкой суетливо разливает алкоголь по высоким стаканам мальчишка-сменщик, и Август внимательно следит за его работой, чем явно того нервирует: его руки трясутся, губы упрямо поджаты, брови нахмурены, а глаза прищурены то ли от раздражения, то ли от попытки не разрыдаться от стресса прямо на месте. Ему, кажется, всего лишь шестнадцать, а ещё его выгнали из дома и теперь он живёт в каморке возле чёрного выхода бара. Август усмехается в стакан и допивает его содержимое залпом, проглатывая лёд, неприятно царапающий горло. Входная дверь тихо стукается о стену, а Тектор недовольно ворчит, но ничего не говорит, только притягивает затем пронзительно скрипнувшую створку обратно, чтобы она не выпускала какой-никакой, но всё же прохладный воздух, нагнанный уже издыхающей системой кондиционирования. Август не обращает внимания на посетителя до тех пор, пока тот не усаживается на стул через один от его и не складывает руки на барной стойке. Взгляд цепляется за серебристо-фиолетовый в свете гирлянд-светлячков имплантат, и Август наконец-то поднимает взгляд.       На Ризе — футболка с эмблемой «Атласа», мотающаяся на нём, как на вешалке, шорты ей в комплект и какие-то совершенно дурацкие сандалии, сделанные спасибо, если не из подручных материалов. Он смотрит исключительно перед собой, скользит взглядом по полкам с алкоголем и внимательно их рассматривает, но Август видит, как вспыхивает на мгновение его глаз и как отдаётся слабым голубым отсветом порт. Засранец его сканирует, и Августу хочется рассмеяться ему в лицо: он почему-то уверен, что спроси его сейчас, какого хера он тут забыл, Риз лишь закатит бесстыдно лживые глаза, притворно-обречённо вздохнёт и ответит с интонацией уставшего от объяснения ребёнку очевидных причин взрослого, что так, проезжал мимо и решил заглянуть. А Август, конечно, не поверит ни единому его слову. Он жадно его рассматривает: отмечает растрёпанные и завившиеся на затылке у самой шеи волосы, исцарапанные руки, татуировку на левой, шрам на щеке от давнего ещё удара, худые ноги с острыми, почему-то сбитыми до крови коленями и светлые, едва заметные в полутьме волоски на них. Риз не смотрит в ответ — только упрямо разглядывает бутылки, словно бы решая, что заказать. Август закатывает глаза: их всего двадцать пять, и за те десять минут, пока Риз на них пялится, названия на обтёршихся от времени этикетках можно было выучить наизусть. Он не дожидается, пока Риз что-то закажет — заказывает ему сам, обратившись к затрясшемуся, кажется, ещё сильнее мальчишке. Тот хватает из-под стойки стакан, стирает подолом затёртой футболки какое-то пятно с его внешней стенки и наливает из дутой бутылки что-то ядрёно-оранжевое и шипучее. Риз с приподнятой бровью смотрит на то, как плещется о матовые стенки невообразимого цвета жидкость, но руку за стаканом протягивает и даже отпивает немного, на удивление не поморщившись, а Август кивает, чтобы и ему налили, и смотрит на Риза, сейчас постукивающего пальцами кибернетической руки по столешнице барной стойки. Звук получается монотонный, глухой и до отвратительности раздражающий, и через несколько минут этой дроби Август не выдерживает и подсаживается к Ризу ближе, деловито устраиваясь на стуле рядом с ним, а потом подхватывает новую порцию — кубики льда снова восхитительно-свежо гремят друг об друга, — делая затем большой глоток. Алкоголь прокатывается по пищеводу, приятно обжигая его огненным холодом, а Август растягивает губы в довольной улыбке, смотря на то, как Риз мгновенно прищурился и нахмурился. Августу снова хочется расхохотаться ему в лицо, но этот театр одного актёра ему всё же льстит: Риз корчит недовольные гримаски только ради него, только в его сторону. Мило.       — Эй, гиперионец, — Август перекатывает обращение на языке, и оно срывается с губ почти что язвительным смешком, несмотря даже на то, что Риз гость не то чтобы желанный и вообще долгожданный, но, в целом, приятный, — какими судьбами?       Риз упрямо сжимает губы ещё сильнее и вновь перебирает пальцами кибернетической руки, отстукивая монотонный ритм, который неожиданно вплетается в звуки ударных из колонок. Август внимательно смотрит на его пальцы и совершенно пропускает тот момент, когда Риз, со вздохом всё же к нему повернувшись, непринуждённо пытается опереться локтем на барную стойку, но промахивается и тут же шипит от боли: наверняка неприятно ударил по нерву. Август прячет усмешку в стакане и смотрит на то, как подбираются к губам похожие в свете гирлянд на драгоценные камни кубики льда. Риз наконец перестаёт нянчить локоть и одёргивает футболку, вцепляясь живой рукой в стакан так, что кончики пальцев белеют то ли от холода, то ли от того, как крепко они вжимаются в запотевшие стеклянные стенки; он вздыхает — вся его спесь куда-то вмиг улетучивается, — и пытается улыбнуться. Получается криво, напряжённо и вообще похоже на неестественный оскал, но это уже что-то.       — Я не могу просто заглянуть к своему другу? Пропустить с ним по стаканчику, поговорить? — Риз чуть приподнимает бровь, словно бы даже скептично, но Август улавливает, как неуверенно и коротко дрожит его голос, а потом, всё же не сдержавшись, смеётся. Мальчишка за барной стойкой вздрагивает и едва ли не роняет стакан, редкие посетители оборачиваются на мгновение, но потом снова теряют интерес. Риз хмурится как будто зло, но Август видит, как в глубине его глаз плещется обида. Он коротко, смешливо выдыхает и подпирает голову рукой, смотря на Риза уже с куда большим интересом.       — Вот как? И когда же это ты меня в друзья записать успел?       Риз пожимает плечами.       — А разве после того, что мы все вместе пережили, это не так?       Август коротко закатывает глаза.       — Как знаешь.       Риз неловко дёргает майку и обводит подушечкой пальца край стакана, стирая конденсат. Август смотрит на него ещё несколько секунд, а потом встаёт, идя к одному из диванчиков в самом углу — после того, как они сорвали куш, открыв Хранилище, появилась возможность немного улучшить бар. Не слишком светло, не особо мягко, но явно лучше, чем барный стул, под который у Риза даже ноги толком не помещаются, отчего ему приходится их поджимать. От этого он выглядит как нелепый долговязый птенец, нахохлившийся и ссутулившийся, и Августу хочется умиляться. Он вопросительно приподнимает брови и выжидающе смотрит на Риза, пока тот, спохватившись, не начинает неловко выкарабкиваться из-за барной стойки. Он снова цепляет локтем край столешницы, чуть не опрокидывает стакан и выплёскивает некоторую часть его содержимого на себя, а потом, всё же наконец выбравшись, спотыкается, запнувшись о собственные же ноги. Август прикладывает ладонь ко лбу и прячет лицо, чтобы Риз, сейчас явно красный, что твоя огнедыня, не видел его улыбки.       Когда они садятся за столик, Август усаживается основательно, по-хозяйски, закинув обе руки на спинку диванчика и развалившись так вальяжно, что сам на мгновение задумывается: не перебор ли? А Риз сидит, как на иголках, и Август видит, как нервно он комкает в пальцах подол футболки, как перебирает её край, растягивает его и скручивает на все лады. Августу жалко ни в чём не виновную вещь, но Ризу он ничего не говорит — только вновь делает глоток из своего стакана и обтирает мокрые от выступившей на стеклянных стенках влаги пальцы о шорты. Риз, привлечённый движением, поднимает глаза, а потом вновь начинает мучить уже и без того измявшуюся ткань. Август закатывает глаза и коротко выдыхает.       — Ну что, рассказывай, как оно.       Риз непонимающе поднимает на него голову и словно бы близоруко щурится. Август видит, как медленно, от зрачка и к краям радужки разгорается янтарным светом его имплантат, как ярко вспыхивают прожилки контактов и как приглушённо начинает светиться порт на виске, и — чёрт побери! — это завораживает. Он смотрит ещё пару секунд, а потом в очередной раз припадает губами к холодному стакану. Риз смотрит на него в ответ и, наконец-то отпустив майку, вновь стучит пальцами кибернетической руки по столу. Августу хочется его прибить.       — Я… — Риз откашливается и отпивает из своего стакана словно бы для храбрости, а Августу хочется смеяться: алкоголя в том, что сейчас он пьёт, едва ли больше пяти градусов, и от этого его количества не то что опьянеть — даже немного развеселиться не получится. Да и храбрости вряд ли прибавится. Но Риз пьёт с таким непередаваемым выражением лица, что Август действительно на несколько секунд верит, что заказал ему не низкоградусную шипучку, которой даже местная малолетняя шпана пренебрегает, а текилу из электрического кактуса. Он сдерживает усмешку и кивает Ризу, чтобы тот продолжал. — Восстанавливаю «Атлас». Вернулся на ту базу, теперь обустраиваю её. Недавно заключил несколько поставочных контрактов с Эденами, подписал соглашение с «Маливан». Всё.       Август чуть приподнимает брови.       — Всё? Так просто? Никакой грызни за тёпленькое местечко, никакой мести за отобранные права? Никаких войн корпораций?       Риз кивает и делает очередной глоток.       — Ага.       Вновь воцаряется тишина, и Август слышит, как из колонок на одной ноте кто-то тонко воет, пытаясь взять тремя октавами выше своих возможностей.       Первым подаёт голос Риз.       — А ты тут… как?       Август переводит на него взгляд, оставляя без внимания мигающие и явно уже перегорающие лампочки под самым потолком.       — Да никак. Как вы вернулись — толкнул всё оружие местным барыгам, в бар кое-что купил, нанял вот, — он кивает через плечо на мальчишку-бармена, который, перестав полировать стакан, принялся протирать барную стойку. Правда, той же самой тряпкой, которую использовал до этого, но он действительно старался. — В общем, тоже ничего примечательного. Всё вернулось на круги своя, хах?       Риз согласно кивает.       — Да, пожалуй. Кстати, как там девчонки?       Август неопределённо пожимает плечами.       — Они с Искателями. Слышал, что у Саши там что-то намечается с кем-то из них, но я не вдавался в подробности.       — С кем-то из?.. И ты… — Риз чуть склоняет голову набок, будто бы пытаясь заглянуть ему в лицо, и жестом этим напоминает умильного щенка, — не против?       Август коротко смеётся.       — Я ей не указ, да и никогда не был. Она счастлива — это всё, что я знаю.       — То есть, ты даже не стал выяснять, с кем она?       — А зачем? Среди Искателей нет заносчивых и самовлюблённых гиперионцев, так что я спокоен.       Риз хмурится, а Август вновь смеётся и почти физически ощущает, как атмосфера между ними вот только что перестала быть напряжённой.       — Ну, значит, я тоже спокоен.       Август вопросительно приподнимает бровь, а Риз с какой-то довольной мстительностью продолжает:       — Среди Искателей нет неотёсанных пандорских бандитов, так что волноваться незачем.       Август замирает и спустя несколько секунд под столом несильно пинает Риза. Тот ойкает.       А затем довольно-довольно улыбается.       Август смотрит на его улыбку и сам усмехается уголком губ.       А затем делает отмашку мальчишке-бармену, который спешит к ним так, что чуть ли не падает, запутавшись в своих ногах, просит принести несколько бутылок и после разливает их содержимое по стаканам. Риз с каким-то осторожным любопытством смотрит на то, как плещется о матовые стенки разноцветная жидкость, как тихо она шипит и как появляются на её поверхности мелкие пузырьки; смотрит, недоверчиво покачивая стакан в пальцах, а потом решительно отпивает, даже не поморщившись, да и морщиться не от чего — напиток сладкий, как концентрированный сахарный сироп, почти приторный, но, несмотря на обманчиво-приятный вкус, градусом уже намного выше, чем то, что Риз пил ранее. Август удовлетворённо на него смотрит, кивает сам себе и наполняет собственный стакан. Алкоголь совершенно странно бурлит, исходит крупными пузырями и чуть пощёлкивает — лопаются мелкие кристаллики какого-то вещества, взаимодействуя с воздухом, — но Август смело отпивает большой глоток и на мгновение жмурится от того, как прокатывается по горлу чуть покалывающая волна, как обжигает она где-то в груди, а затем находит своё место на дне желудка. Ему кажется, что он даже отсюда может слышать, как потрескивают глубоко в животе всё ещё реагирующие кристаллы, но, скорее всего, это всего лишь закоротившая на несколько мгновений колонка. Риз уже не жмётся, как прежде, сидит более расслабленно, да и майку наконец-то оставил в покое, водит пальцем по краю стакана и, подперев голову кулаком, о чём-то думает. Август смотрит на него поверх своего стакана и неожиданно для самого себя отмечает, что не испытывает тех чувств, которые должны испытывать все обитатели Пандоры по отношению к гиперионским ублюдкам. Риз — неловкий, заносчивый, а ещё он полнейший придурок, — но не мразь. Его не за что ненавидеть, а ещё Август даже готов простить ему то, что Саша в одно время положила на него глаз.       Он смотрит на то, как Риз мелкими глотками допивает что-то ярко-синее из своего стакана, и чувствует, как где-то в груди развязывается тугой узел… чего? Напряжённости? Подозрительности? Неприязни? Уже и не определить.       Он смотрит на то, как Риз утирает рот тыльной стороной ладони, как он дотягивается до бутылки и вновь наливает себе, на этот раз — что-то невообразимо-фиолетовое, как он пьёт это почти что залпом: Август переводит взгляд на этикетку и мысленно присвистывает.       Он смотрит на то, как ловко Риз орудует своей кибернетической рукой, как управляется с ней так, будто она родная, будто он провёл с ней всю жизнь, будто она — продолжение его живого тела. Риз быстро перебирает пальцами, ловко откручивая никак не поддающуюся крышку бутылки, вытаскивает из горлышка тугую пробку и осторожно убирает от глаза выбившийся из причёски и теперь мешающийся волос, а Август ловит себя на мысли, что не дышит уже как несколько десятков секунд. Он как можно незаметнее переводит дыхание и, чтобы отвлечься, припадает губами к краю стакана. Вкус алкоголя совершенно не ощущается, а в голове так некстати всплывает тот самый, ещё давний вопрос. В горле внезапно пересыхает, и Август понимает, что он, пожалуй, уже достаточно пьян, чтобы наделать глупостей.       Август встаёт и идёт к барной стойке, относя уже опустошённые бутылки и беря новые только для того, чтобы затем, поставив их на стол, сесть рядом с явно удивившимся Ризом. Он смотрит на него с неподдельным непониманием, но Август замечает, как на мгновение вздрагивают его губы в короткой улыбке. Это странно и даже немного подозрительно, но Август списывает это на мигнувший свет. Он откидывается на скрипнувшую новой кожей спинку, берёт стакан в руки и чуть приподнимает его в сторону Риза, говоря что-то насмешливо-одобряющее и ободряющее, и Риз поддерживает его, хмыкая и кивая. Стеклянные стенки стаканов соприкасаются с тихим, глухим звуком, и Август смотрит на то, как Риз пьёт что-то цветастое до пестроты, и как стекает по его подбородку и шее яркая капля, теряясь затем в вороте футболки. Риз вытирает её самостоятельно, тыльной стороной живой ладони, и Августу на мгновение отчего-то становится очень досадно.       Он заводит какой-то разговор — то ли о пандорской мерзкой погоде, которая совершенно уже сошла с ума и, кажется, окончательно хочет истребить всё живое, то ли об участившихся метеоритных дождях, — а Риз на удивление поддерживает его, так же откидываясь на спинку диванчика и беря стакан в руки. Его губы — яркие от красителя в алкоголе, и Август невольно проводит языком по собственным, отчего-то зная, что у него они точно такие же. Через некоторое время бутылки вообще забываются, а Август усмехается: желание Риза пропустить с ним стаканчик-другой перевыполнено примерно раз в пять. Они разговаривают, держа в руках уже пустые стаканы, в которых давным-давно растаял лёд, и вода от него мешается с остатками алкоголя, разбавляя его в едва цветную жидкость. Август утирает со лба капельки пота, а ещё он видит, как взгляд Риза цепляется за шрам на его ладони. Он молчит, ничего не отвечая, и только чуть приподнимается: майка липнет к телу совсем уж мерзко, и терпеть это нет никаких сил. Сейчас хочется окатить себя с ног до головы ледяной водой, а лучше — вообще рвануть на Южный шельф, но топлива в машине осталось только на пять километров, а до желанного ледника — все сто.       И ещё противоречиво-жарче становится тогда, когда бедра касается восхитительно холодная ладонь. Август думает, что Риз случайно его зацепил, вновь начав ёрзать, как неугомонный, но рука не пропадает ни через пять, ни через десять секунд, и Август выжидает сам не зная чего. Скорее всего, того, что Риз одумается, поняв, что это всего лишь причуды опьяневшего сознания. Он ждёт пять, десять, пятнадцать секунд, а затем, когда Риз совершенно уж неоднозначно скользит ладонью выше, неловко задирая шорты, цепко хватает его за руку. В глазах Риза — ужас наравне с упрямством, и Август вытаскивает его из-за стола, почти что волоком утаскивая к лестнице на второй этаж. Позади падает и звонко разбивается о пол скатившаяся с задетого стола бутылка, но Август не обращает на неё внимания. Немногочисленные посетители провожают их заинтересованными взглядами, и Август отчего-то осознаёт: они думают, что сейчас будет драка, потому что у него самого вид явно зверский, а у Риза — донельзя напуганный.       Но это, конечно же, не так.       Риз выдирается из хватки на верхних ступеньках, и Август не знает, кого благодарить за то, что схватил он его за имплантат, потому что собственные пальцы болят просто нестерпимо, а ещё их сводит почти до судорог, и будь на месте металлического протеза живая рука — без синяка бы не обошлось. Риз смотрит на него, усмехаясь уголком словно бы подкрашенных чем-то красным губ, и Август понимает, что и язык у него сейчас такой же. В голове — восхитительно пусто и совсем немного кружится, и у Риза явно так же, потому что он цепляется за его, Августа, футболку пальцами и тянет к себе. Август дышит ему почти что в лоб — без своих дурацких ботинок Риз на полголовы его ниже, — и усмехается, перехватывая его запястья. Они не говорят ни слова — да и без них всё вроде бы ясно, вот только Август не понимает, зачем Ризу это нужно. Но они оба так восхитительно пьяны, что и это становится совершенно не важно тогда, когда Риз затаскивает его в комнату и захлопывает дверь. Август подрагивающими руками закрывает её на шпингалет, и защита эта ненадёжная, но от неё становится спокойнее. Риз ждёт его у кровати — смотрит насмешливо, склонив голову набок, и сердце бьётся в груди так оглушительно и заполошно, так сильно кидается на стенки грудной клетки, что его почти слышно в оглушающей до звона в ушах тишине. Август грозно хмурится, а Риз улыбается только шире и удивлённо мычит, когда его губ касаются в поцелуе. Август прикрывает глаза и прижимает Риза к себе за спину, а тот выгибается навстречу и податливо приоткрывает жаркий рот. Его губы — сладкие почти до приторности от последнего выпитого, а тело — гибкое и горячее. Августу кажется, что он плавится, но это всего лишь разгоревшийся где-то в затылке огонь, прокатившийся по всему позвоночнику и разлившийся затем по всему телу обжигающей волной. В комнате темно и оттого немного более прохладно, чем там, в зале, но Август не замечает этой разницы: ему, распалённому, кажется, что здесь температура даже выше, чем на улице.       Риз стаскивает с него футболку, и Август повторяет то же самое с его одеждой, затем на мгновение замирая. Они рассматривают друг друга — взор Риза устремлён на шрам чуть повыше пупка, а сам Август обводит взглядом почти чёрную в полутьме татуировку на груди. Он касается её пальцами, ведёт по ключице и плечу и затем вновь прижимает Риза к себе: кожа к коже, жарко, тесно и ненасытно. А тот дышит тяжело, рвано и отрывисто, и звучит это так, будто он от скагов убегал, а Август всего лишь только коротко поцеловал его в местечко за ухом, туда, где кожа пусть и немного влажная, но до шёлковости нежная, а ещё легко пахнет чем-то приятным. Риз прикрывает глаза и дрожит всем телом, и с его губ срывается несдержанный стон, а Август вжимается носом в его шею, шумно вдыхая запах чистой кожи. И Риз цепляется пальцами за его спину, щекотно царапается коротко подстриженными ногтями и тесно-тесно льнёт к нему, Августу, бёдрами. И он понимает намёк правильно — утаскивает его на кровать и заваливает резко, нетерпеливо, но совершенно не грубо. В голове сводяще с ума кружится от резкой смены положения, и Август на мгновение прикрывает глаза, пытаясь унять скачущие перед зрачками разноцветные вихри, а потом чувствует, как Риз возится с застёжкой на его шортах. От оставшейся одежды они избавляются долго, путаясь в руках, пальцах и пуговицах-молниях-завязках, и когда нижняя её часть наконец-то параболически улетает куда-то в другой угол комнаты, в паху почти что больно. Августу кажется, что всё это большая ошибка, что им следовало бы остановиться ещё там, в зале, что ему следовало бы остановить Риза, когда тот полез к нему в штаны. Но точка невозврата уже позади, и единственное, что остаётся — идти до конца.       Риз лежит под ним — растрёпанный, раскрасневшийся и тяжело дышащий, — и губы его блестят от слюны, глаза прикрыты, а по груди ползут полоски фонарного света из окна. Август жадно его рассматривает, повторяя путь глаз руками. Он оглаживает плечи, грудь, обводит пальцами татуировку и касается большим соска, скользит ладонью ниже к животу, и Риз выгибается навстречу, чуть вздрагивает, и Август, кажется, догадывается, почему: руки у него шершавые от работы и оружия, и поэтому прикосновения щекотны; он проводит пальцами по блядской дорожке от пупка и ниже, а затем ведёт в сторону, к острым подвздошным косточкам, и Риз шумно переводит дыхание; он, наконец, оглаживает стройные бёдра и содранные колени, разводит их в стороны и устраивается между, удерживая себя на руках, чтобы не придавить ненароком Риза всем весом тела. Но засранец обхватывает его коленями за бока, а руками — за шею, и тянет к себе, заставляя вжаться так тесно, как только возможно. Тело Риза жёсткое, где-то даже угловато-острое, и ощущать его под собственными ладонями немного непривычно, но… не противно. Август обнимает его, подхватывая за спину, и приникает губами к шее, обводя языком ямку меж ключиц и напрягшееся сухожилие, целуя затем под челюстью и чуть сжимая зубами мягкую мочку. Риз шумно дышит ему на ухо, почти хнычет и вскидывает бёдра, требовательно притираясь ближе, ерошит волосы, чуть сжимает их в пальцах и покрывает мелкими-мелкими поцелуями его, Августа, висок и лоб. Кожа скользит, она влажная и почти липкая, пот стекает меж лопаток прохладной каплей, и Август поводит плечами от щекотного ощущения. Это какое-то безумие, но ошалевший от жары разум поддаётся ему настолько послушно, что не поддаться следом за ним просто невозможно.       Риз тянется приласкать себя, и Август завороженно за этим смотрит, затем вдруг перехватывая его руку. Риз недоумённо поднимает на него взгляд, а Август сглатывает и хрипло просит:       — Сделай это робо-рукой.       Риз растягивает губы в улыбке и чуть закатывает глаза, а Август, затаив дыхание, смотрит за тем, как осторожно обхватывают металлические пальцы чувствительную плоть. Где-то внутри всё сжимается — то ли от возбуждения, то ли от невообразимого контраста, — но Август пристально смотрит за тем, как Риз мягко скользит вверх и вниз, обводит головку и сжимает у самого основания. Это выглядит непривычно и почти извращённо, но в то же время так хорошо и восхитительно, что отвести взгляд просто невозможно. Риз ласкает себя, прикусывает губы и дышит часто-часто, отчего грудь его вздымается почти рвано, и Август в один момент накрывает его ладонь своей. Риз не возражает, только приоткрывает на мгновение глаза, а затем расслабляется, раздвигая ноги чуть шире и упираясь самыми пальцами в жёсткий матрас. Август устраивается перед ним. Чувствовать в ладони холодный металл вместо мягкой, горячей кожи непривычно, но определённо… интересно. Август задаёт свой темп — дрочит Ризу с оттяжкой, медленно, накрывая головку всей ладонью, а затем оттягивая кожу вниз, — а сам Риз хнычет и почти воет от того, насколько ему сейчас хорошо. Он изгибается дугой и сучит ногами по кровати, сбивая простынь, он сжимает в пальцах живой руки подвернувшееся под них одеяло, комкает его и сминает. Он наконец жмурится так сильно, что Август уверен, что сейчас под его веками взрываются сверхновые.       И когда Риз наконец открывает глаза и быстро проводит языком по губам, он говорит всего лишь одно слово, срывающее все ограничители и сталкивающее разум в безумие уже окончательно:       — Пожалуйста.       Он готовит себя сам — всё той же робо-рукой, — а потом переворачивается на живот, вжимаясь лицом в матрас и отставляя задницу. Август оглаживает его ягодицы ладонями и медленно толкается внутрь, почти не встречая сопротивления. Риз отчего-то достаточно растянут, и у Августа даже есть весьма и весьма непристойная догадка, почему, но думать об этом он будет позже, а сейчас он подаётся ближе с резким толчком — кожа соприкасается с кожей с пошлым шлепком, а Риз чуть вскрикивает и проезжается щекой по простыни, а потом поджимает пальцы на ногах. Он тянется к себе рукой и раздвигает колени шире, а Август тянет его к себе за бёдра ближе, теснее, чтобы затем отстраниться и снова прижаться к гибкому, горячему и податливому телу. Риз под ним извивается и ёрзает, и ощущение того, какой он горячий и узкий там, внутри, и как тесно он обхватывает его член, настолько восхитительно, что Августу хочется сделать из него вытяжку, а затем пустить по вене, словно наркотик. А ещё Риз не стонет даже — скулит и дышит тяжело, как будто загнанно, тихо всхлипывает и ахает, когда становится хорошо просто до помутнения перед глазами, — а сам Август тихо, почти утробно рычит, кусая губы. Он ласкает Риза, вжавшись в его лопатки грудью, дрочит ему быстро-быстро, почти сводя с ума, а Риз наконец-то протяжно, долго стонет, и стон этот срывается в судорожный всхлип, когда Август притягивает его за грудь к себе, заставляя встать на колени. Он вжимается в него спиной, и от этого проникновение ещё глубже, а ощущения — острее. Август зацеловывает его плечо и шею, прикусывает мягкую кожу и в коротком поцелуе касается порта, отчего Риз дрожит всем телом и жмурится так сильно, что даже больно. Август, удивлённый реакцией, усмехается уголком губ и повторяет жест, вот только вместо губ проводит по металлическому кольцу самым кончиком языка — мокро, жарко и влажно, — а Риз тонко, на одной ноте скулит, и доносящиеся из зала внизу далёкие и едва слышные завывания по радио звучат с ним почти в унисон. Он нетерпеливо толкается бёдрами навстречу ласкающей руке, переступает коленями по сбившейся под ним простыне, цепляется за чужое запястье пальцами, а второй ладонью накрывает собственные губы, потому что из груди рвётся стон, почти крик, и сдержать его кажется невозможным.       Риз крупно дрожит всем телом и прикусывает костяшки, извивается, удерживаемый Августом на одном месте, и сдавленно стонет от того, как внутрь выплёскивается горячая вязкость. Они не использовали резинку, и Ризу отчаянно хочется верить, что Август ничем не болен. А тот отстраняется, и Риз чувствует, как горячее семя стекает по внутренней поверхности бедра. Август собирает его уже запачканной ладонью и обтирает ту о валяющуюся тут же, на полу, какую-то тряпку. Кажется, это футболка, но Риз не берётся говорить точно: послеоргазменная нега валит с ног, и все конечности похожи на желе. Алкоголь также добавляет свою толику сонливости, и Риз чувствует, как закрываются глаза. Он откидывается на подушку, сдвигая ноги, меж которых сейчас так мокро, горячо и липко, и длинно выдыхает, пряча лицо в ладонях. Он чувствует, как прогибается под ним кровать и слышит, как куда-то уходит Август, а потом ощущает что-то тёплое, мягкое и шершавое на своих бёдрах и животе. Август вытирает его влажным полотенцем, и Ризу хочется поблагодарить его, но язык совершенно не шевелится, а в голове одурманивающе пусто, и поэтому он просто мычит сквозь сжатые губы.       Того, как Август ложится рядом с ним, накрывая его лёгкой простынёй, он, уже погрузившийся в сон, не слышит и не чувствует.

***

      Утро на Пандоре — понятие весьма условное, и осознать, что оно уже наступило, весьма и весьма сложно — когда сорок пять часов в сутки темно, как в заднице, а остальные сорок пять солнце жарит с усердностью атомного реактора, границы утра, дня и ночи размываются, и каждое из этих времён наступает с совершенно неконтролируемой периодичностью. Просыпаться в кромешной темноте, казалось бы, посреди ночи и осознавать, что сейчас ранее утро — совершенно обыденно. На электронном циферблате — сорок девять часов, и это значит, что сейчас четвёртый час ночного времени и первый — утра.       Август морщится на слишком яркое после сна табло — цифры словно бы издевательски скачут перед глазами и мешают разглядеть себя как следует, — и смотрит на гиперионца рядом с собой — скользит взглядом по его приоткрытым губам, по взъерошенным волосам и по собственным же засосам на светлой шее, — и чувствует, как где-то в сердце тянуще ёкает. Риз обнимает его руку, прижимается к ней грудью и выглядит так мирно и… уютно? что Августу хочется выть. Риз — тёплый и совершенно голый, — лежит в его постели, и его, неожиданно даже для самого себя, совершенно не хочется отпускать. Август чуть качает головой и списывает внезапную мысль на утреннюю сентиментальность и остаточное действие алкоголя, хотя тот уже давно выветрился, оставив после себя только лишь тупую боль в висках и отвратительный вкус во рту. Август осторожно выбирается из тёплых объятий, подбирает с пола свою одежду и, на самом пороге обернувшись на спящего Риза, сразу же после его ухода завернувшегося в простынь с головой, спускается в пустующий зал бара, чью темноту разбавляют лишь перманентно включенные гирлянды на столбах. Они — вечные светлячки, и пыль на них, мохнатая и какая-то с отливом в фиолетовый, делает их ещё больше похожими на живых существ. Август вздыхает. Он мог бы разбудить Риза, выгнать его прямо сейчас, сказав, чтобы тот валил в своё атласовское логово. Но он только чиркает колёсиком зажигалки, высекая синевато-яркие в полутьме искры, и глубоко затягивается сигаретой. Дым обжигает горло, и вкус табака мешается с мерзким привкусом на языке. Август смотрит в сторону лестницы на второй этаж и постукивает пальцами по барной стойке, невольно отмечая, что неплохо было бы её протереть. В груди неожиданно тяжело, и тяжесть эта не уходит даже после нескольких глубоких затяжек. Голова кружится, а к горлу подступает тошнота. Сизый дым поднимается к потолку, растворяясь тем сильнее, чем больше высота, и сквозь его матовую пелену огоньки гирлянд кажутся звёздами в туманности. Август вновь бросает взгляд на лестницу и тушит сигарету, вдавливая её в щербатую доску столешницы. В конце концов, ничего особенного и не произошло — всего лишь хороший секс без обязательств, вот и всё.       Ведь так?