Сезоны

Когда Уиллоу только попала в эту чёртову ловушку фокусника, Уилсон все уши ей прожужжал про зиму. Мол, страшнее тут ничего нет. Ни один монстр не сравнится с холодом и темнотой зимы. Сейчас Уиллоу фыркает, вспоминая те слова. Что холод ей, способной превратить сугроб в костёр до небес? Она сидит на огромном кубе сухого льда, пытаясь почувствовать хоть капельку прохлады. Получается плохо. Рядом Уилсон возится с деталями и инструментами. Хочет собрать то ли холодильник, то ли охлаждающую машину. У него тоже дела идут не очень. Жара нависает над ними плотным, как желе, облаком. Оно сжимается, сгущается и давит, давит, давит. Лёгкие словно заполняет песок, и каждый следующий вдох даётся с большим трудом. Солнце не светит, оно выжигает глаза до слепоты и кожу дочерна. У Уилсона насквозь промокла не только рубашка, но и жилет. Пот льёт с него уже далеко не каплями, а он и не замечает — утирается на автомате и продолжает ковыряться в гайках и болтах. Уиллоу разбирает на лепестки свой цветочный венок, связывает их тонкой травинкой, нанизывает на прут. Получается дурацкая вертушка, какими развлекаются дети. Пародия на вентилятор. Уиллоу дует на лепестки, те раскручиваются, и ветерок касается волос Уилсона. Слабое облегчение, Уиллоу это знает. У неё слишком горячее дыхание. И лёд, даже сухой, рядом с ней тает вдвое быстрее. У них и еды совсем не осталось — вся протухла. Вместо овощей на грядках жухлая листва, ягодные кусты облетели ещё с неделю назад. Иногда в лесу удаётся найти пару грибов или дикую морковь. И даже их приходится впихивать в себя силой, потому что есть на такой жаре не тянет. Если бы Уиллоу не знала, что такое невозможно, то всерьёз бы опасалась сгореть. Лето можно отсчитывать от одной короткой ночи до другой, а можно — от пожара до пожара. Леса вспыхивают, как огонёк красной зажигалки: легко и мгновенно. Остаётся только радоваться, что торф в этот раз не загорелся рядом с лагерем. Впрочем, под ногами у Уиллоу он тоже зажигается частенько. И это опасно, а спасает лишь то, что потушить огонёк голыми пальцами для неё не проблема. Но кто знает, куда приведёт её пиромантия, если жара не кончится поскорее. Уж Уиллоу-то знает преотлично. Поэтому, когда Уилсон забывается сном на лежанке, что спрятана от пекла в тень высокой ели, Уиллоу тихонько поднимает свой рюкзак и уходит. Ночь длится, а Уиллоу идёт, спешит — деться как можно дальше. Тропинка выхватывается из живой темноты светом зажигалки и уводит вперёд. К утру нервы уже на пределе, неотдохнувшее тело ломит в предчувствии жары, зато совесть спокойна. Сейчас бы найти местечко для отдыха. Желательно в тени или рядом с водой, но у судьбы другие планы. От деревьев парит, между ними всё тяжелее шагать. Лес кончается, и Уиллоу выходит на пустырь, где её уже ждут. Чудовище лупится гигантскими фасеточными глазами и дышит огнём. Уиллоу скалится: этим её не взять. Она стоит и ждёт — вдруг это существо уберётся куда подальше. Но оно и не думает. Заметив жертву, огромная муха поднимается в воздух, бьёт крыльями и выпускает прямо в лицо Уиллоу поток пламени. А та лишь поправляет растрепавшиеся волосы и отвечает тем же: под мухой мигом вспыхивает огонь, он тянется вверх и обхватывает тело, сменившее цвет с изумрудного на красный. Со злости — не иначе. Только вот и мухе от подобного приёма вреда никакого. Поняв, что наглого человечка не взять своим обычным способом, она удивительно быстро для своих габаритов разворачивается прямо к жертве и пикирует. Уиллоу в последнее мгновение отпрыгивает от тарана, способного за один такой удар свалить с ног гигантского энта, не то что её. Она летит на сухую песчаную землю, сдирая кожу и шипя от злости и отчаяния. У неё с собой ни копья, ни дротиков — думала, со всем можно справиться огнём. Даже пылающая муха оказалась умнее: она ещё и собой задавить может. Чудовище смотрит на Уиллоу, словно бы ухмыляясь, и прыгает. Невысоко, но часто; и всё вокруг взмывает в воздух от этого небольшого землетрясения. Уиллоу подбрасывает на метр вверх, а она даже встать и то не успела. Камни летят в живот, грудь, лицо. Особо удачный удар приходится по голове. Сознание не пропадает, но ориентацию Уиллоу теряет: падает, не зная — куда, водит взглядом, шарит по земле руками. Всё вокруг размывается и вертится. «Сейчас, — думает Уиллоу, — сейчас эта тварь расплющит меня своей лапой». И готовится к рвущей на части боли. Но боли нет. Где-то с той стороны, где, кажется, находится небо, а не земля, проносится ослепительная голубая вспышка и сразу же — ещё две. Какая-то сила, требовательная и грубая, но не враждебная дёргает Уиллоу вверх и ставит на ноги. — Дура, — констатирует сила голосом Уилсона. Он сердится, и Уиллоу его не винит. Вляпалась она, как дура, — чего тут спорить? Зрение проясняется, она узнаёт ледяной посох в руках товарища. Он ей тысячу раз объяснял механизмы работы. Говорил про диоды на золотых сплавах, генерирующие лучи, про фокусирующие кристаллы и прочее. Она не поняла ничего. Кроме того, что эта штука знатно замораживает врагов. Муха застыла в ледяной глыбе, повиснув прямо в воздухе. — Быстрее, — торопит Уилсон, знающий, что эффект этот недолог. Он подскакивает к мухе и сыпет из пакета чёрный порошок на землю рядом. Порох, понимает Уиллоу. Она отходит подальше, ждёт, пока к ней присоединится Уилсон, и зло улыбается. Порох загорается от её улыбки, и вверх выстреливает уже не просто огонь, а смертоносная волна. Жёсткий красный панцирь трещит и лопается, муха визжит от боли: надсадно, хрипло, булькая зелёной жижей, что была у неё внутри. И падает, мёртвая и неопасная. — Почти весь порох извёл, — жалуется Уилсон. Уиллоу хочется оправдаться, объяснить свой поступок, а потом поблагодарить за помощь. — Я думала, что без меня легче будет пережить лето, — говорит она. — Если бы лагерь сгорел из-за меня… — Дура, — повторяет Уилсон. — Я сделал охладительную установку. Она потушит пожар, если что. А сейчас пошли. Я ещё с прошлого лета мечтал узнать, что у этой зверюги внутри. Нож блестит у него в руке, а интерес в глазах.