Шёпоты

— Когда он открыл то, последнее сердце, мне даже начало казаться, что у него всё ещё может получиться. — Эхо смеется, пританцовывая, и прячет хитрую ухмылку за старым изодранным веером. — И чьё оно было? Последнее? И что он в нём увидел такого — новый знак или предвестие скорой смерти? И кого из вас он не успел наполнить? А вы говорили — назначен Оле. Он убить был назначен — и себя, и всех нас. И, может, хорошо, что не успел ещё до неё добраться… Её вьющийся голос, ритмичный деревянный перестук котурнов, шелест рассекающего воздух веера — плотное эхо расходится по промежутку и затихает где-то вовне любой Связи. Сёстры к ней не прислушиваются. Вспоминают. Има — как замер маятник над её головой в самый последний миг перед неизбежной смертью, к которой она оказалась не готова. Юна — ту смесь агонии и экстаза, которой прошёл пурпур сквозь кровь и кости, какой влилась лазурь под кожу и в распахнутые глаза. Яни — как покачнулся под ногами холодный каменный шар, и она пошла, пошла — впервые за, казалось, всю её недолгую жизнь. Они вспоминают — и старшие, и младшие, прикосновения животворящего Цвета, и молчат. Где-то там, на вершине горизонтали, на полпути между Связями в последний раз слышали стук сердца Гостя. Он отзвучал на высокой, дрожащей ноте, и никто не успел — не подумал — его предупредить. Говорили меж собой о чём-то личном, незначительном, спрашивали в пустоту, зная, что он и ответить никогда не сможет — и вдруг поняли, что же произошло: ни пульса, ни трепещущего мазка Цвета больше. И тогда прогрохотали смех и крики, тогда спор поднял Сестер против своих Братьев, тогда гул потряс весь промежуток: они обвиняли друг друга и оправдывали себя, они сокрушались о том, что никогда уже не случится — о тургоре, о возвращении прошлого, полного красок, об умерших от голода Сёстрах, каждый на свой лад. И они молили цвет остаться, не уходить, расти и дальше в их стылых умирающих Покоях, а Братья каждый трепетно берег свою Лимфу, ограждаясь от других все новыми табу. Будто это могло их спасти. Будто они не понимали — каждый на свой лад, — что и надежды, и страхи их умерли вместе с Гостем. Какофония голосов гремела два полных оборота — и отзвуки её в дрожащих Связях стояли до тех пор, пока не начали сами собой умирать от голода гигантские чудища в некоторых Покоях. А теперь — тихо. Мёртво. Не слышно дыхания маленькой безымянной Сестры, не носятся по Покоям, возясь, роясь, жужжа в воздухе, маленькие недородки, не взрываются горные породы, выпуская драгоценные фонтаны. Тонкие цветы вянут, не успев распуститься. Капли Цвета испаряются задолго до того, как Братья успевают до них дотянуться — им едва удается заметить, как вспыхнет где-то в отдалении янтарный или пурпурный отблеск. Эхо смеется — в её смехе больше болезненной горечи, чем едкой надменности — и пропадает, уведя за собой свою Айю. Их исчезновения не замечают. Никто больше не говорит, не просит о помощи, даже не шевелится и не поднимает головы — нет сил. Только слышен ещё в вышине затухающий плач умирающей Оле — она так и не узнала прикосновений. Братья глухи. Сёстры немы. По промежутку слабым пульсом пробегает тихий неузнанный шёпот, струится по Связям, спиралями вьётся в темноте гаснущих звёзд. — Конец. — Мы упустили. — Он не сумел. Из открытой руды и напоенных Гостем деревьев утекает Цвет, собирается где-то на острых гранях, забивается в самые дальние углы Покоев, обретая невидимую форму, и наполняется собственным голосом. — Не повторится больше. Нет ни у кого такой силы. — И Братья, способные были подняться когда-то, теперь… — Слабы. — Беспомощны. — Жестоки. — …не могут нам помочь. Он мог. Он был другим. Не из Кошмара и не с Поверхности, а какой-то неправильный, чужой, и потому подходящий. Не знал ничего — а ведь Сёстры правильно его учили, хоть и врали ужасно, и водили его за нос, и использовали, и пугали не хуже Братьев. Но он нужен был нам… — Живым. — Движущимся. — Наполненным. — …для исполнения нашего желания. До конца, когда он должен был сделать выбор не между ними, эгоистками, а нами, между нашими дарами. И мы могли дать ему… — Защиту. — Власть. — Силу. — …а он так и не узнал, как ими распорядиться — не слушал, что говорили, и бросал капли наугад, в пустоту, упускал глупо Нерву. Он оказался… — Глух. — Нем. — Слеп. — …недостаточно быстр. Не хватило способности, хватки, времени. — У нас у всех нет времени. У Спящего нет больше времени, и мы исчерпали всю силу на те яркие громкие вспышки, которыми стелились по его следам в открытых ему Покоях. Мы играли против него, потому что он был за нас всех разом, а мы так и не научились сливаться все вместе. Вздох — какой-то болезненный, хриплый, натужный — раздается в новом круге. Слабый пульс запускает очередной безвыходный Цикл. — Это всё Пурпур. Он разозлил братьев — те запугали его своими глупыми табу, и теперь мы умираем. — Это Серебро. Оно не дало нам наполнить его сердца, оно не дало нам оживить по каплям Спящего! — Это Лазурь. Она сгустила время, и он не смог через него прорваться — а теперь она говорит, что у нас всех нет и не могло быть этого проклятого времени, которым она так самозабвенно играет… — Это Сирень. Если бы не её глупая слабость и склонность к обману, он смог бы победить Братьев, он стал бы сильнее, и никто из этих полых трупов, поднявшихся из Кошмара, не остановил бы его ни одним придуманным табу. Он ответил бы им открыто и яростно! И мы бы победили — мы бы заполнили собой Спящего, и он, быть может, тогда бы скинул с себя этот смертный сон, которым болен теперь и уже навсегда. — Это Золото. Броское, кичливое, оно заставило Братьев ревновать, оно развратило Сестёр изнутри, оно украло у него и силу, и время — если бы не Золото, Братья не заставили бы его вырвать Сердце у бедной младшей Сестры… — Это Изумруд. Он сдерживал нас, не его — не дал раскрыться в полную силу, не дал разлиться по сердцам и войти в кровь, стать самой сутью. Он остановило нас — а значит, остановил его. Из-за Изумруда Спящий утопает в липкой смертной лени. — Это Янтарь. Он не знает меры, он внушил Братьям ненависть к его творениям ещё сильнейшую, чем раньше, он заразил лихорадкой их всех, и теперь всё кончено. — Это вы все — вы все разом!.. Шёпоты — гневные, возмущенные, сожалеющие — слипаются в ком, летящий мыслью по промежутку, отталкивающийся от голых остовов домов, от камней шахт, — и рассыпаются осколками. Голоса затихают, растворяются в воздухе вместе с уходящим Цветом — их, потускневших, дробных, смазавшихся, не слышат теперь даже они сами. Спящий делает последний вздох. Цикл подходит к концу.