Дар памяти

Вторник, 19 апреля Вторник – пожалуй, самый спокойный день. С утра у меня первый и пятый курсы Гриффиндор-Слизерин, балбесы, конечно, но это не Поттер-Малфой, и не Уизли, на первом курсе Гриффиндора уже нет столь ярых последователей Поттера, как в прошлый год, и задирать моих змеек некому, да и второго Драко с его тонкой психикой – любовь у них с Поттером, что ли? – тоже нет, чтоб нарываться. И пятый курс уже посерьезнее, эти думают про СОВ, им не до дури. После обеда же шестой, отобранная мною группа, всего шесть человек, - эти слушают меня предельно внимательно и можно расслабиться. Да еще Ромулу с утра прислал письмо, что опять поменял расписание и сможет посмотреть новый дом в семь – если я заберу его «с нашего места». С одной стороны, непонятно еще, понравится ему или нет, а с другой – мы же маги в конце концов, он мне так и сказал на прощание, к тому же он, как архитектор, и сам знает много строительных заклинаний. До шестого курса, однако, мы не доживаем. С пятым мы уже на последней стадии повторения умиротворяющего бальзама, когда с оглушительном стуком распахивается дверь и на пороге появляется Брокльхерст. Она судорожно дышит и хватается за грудь, но, видимо, не может выговорить ни слова. В первую секунду через мою голову несется мысль, что что-то с Поттером, потом – что с Альбусом. Потом понимаю, что ни Поттер, ни Альбус к Брокльхерст никакого отношения не имеют. - Погасить котлы, повторить рецепт до следующего урока, - говорю, продвигаясь по направлению к ней. Все равно уже работу сорвали – пялятся на Брокльхерст, не переставая, кто ингредиенты не добавил вовремя, кто мешать прекратил. – Баллок, вы за старшего, присмотрите, чтобы все убрали. – Беру Амандину Лилию под локоть и вывожу в коридор: - Ну? - Эрни, - говорит она, все еще задыхаясь, по лицу текут слезы, – в больничном крыле. Из кабинета поднимаемся по сети в учительскую. - Рассказывайте, - кидаю, пока идем по коридору к владениям Поппи. – Быстро и факты. - Это Майкл, Ротенберг, - поясняет она. – Он Эрни что-то сказал про меня, и Эрни… Боже, какой дурак! – всхлипывает. – Они ушли обратно в класс по чарам, у нас сдвоенные чары были, и нас отпустили пораньше. Я пошла за ними, Майкл оттуда вышел и куда-то, а Эрни… Разворачиваюсь и хватаю ее за мантию: - Теперь по порядку. Что с Эрни? Стоит, лежит, вопит, плачет? Как выглядит? - Он… - она мотает головой, и я понимаю, что вряд ли от нее чего-то добьюсь. Что ж, с четырьмя сотнями учеников, напичканных гормонами и магией, сложно предсказать, что случится в следующую секунду. В больничном крыле Поппи водит палочкой над несчастным хаффлпаффцем, и лицо у нее становится с каждым взмахом все отчаяннее. Ну, тут есть на что посмотреть. Лицо у Макмиллана абсолютно серое, из головы во все стороны торчат обугленные пучки волос, а из лица будто вываливаются раздувшиеся остекленевшие глаза. Тело неподвижно, но губы шевелятся. - Поппи, что у тебя там? – спрашиваю. - Это проклятье, Северус. Я не могу его определить. Оно распространяется вглубь. Двадцать минут назад был задет только верхний слой кожи, а сейчас она поражена вся. И он в сознании, я не могу погрузить его в сон, - с отчаянием говорит она. Брокльхерст всхлипывает и вцепляется мне в руку. Наклоняюсь над Макмилланом и провожу палочкой от лица к ногам. Что-то смутно знакомое, темные колючие сгустки – будто кто-то скомкал и запутал тонкую-претонкую проволоку – болтаются у самого лица, на теле их мало и они сами меньше. Потом еле заметная серебристая ниточка связывающего заклятья. А еще вот эта красная, каким боком она сюда вообще? И вот эти пронизывающие черные прямые линии, уходящие за границы тела. Похоже, что здесь перепутались два проклятия. Похоже на то, что Ротенберг, когда проклинал, не мог выбрать, что лучше – просто обезобразить лицо или же все-таки мучительно убить. И это дает нам шанс, потому что ни одно проклятие не доведено до конца и потому что можно их отвести в сторону, оставив взаимодействовать друг с другом, как бы стравить. - Луч темной смерти. Это проклятие Луч темной смерти, - вспоминаю я. - Его можно остановить? - Через сорок минут будет готово зелье, и мы попробуем. Мы переместимся камином в мои комнаты. Распутывай пока связывающее и выясни, что это за красная нить. - Я могу его усыпить? - У тебя и не получится. Это проклятие удерживает сознание, чтобы жертва как можно дольше мучилась. Мы уходим в кабинет Поппи. Вслед нам доносятся вздохи, слышно, как Поппи огораживает Макмиллана ширмой. В лаборатории выкладываю ингредиенты. - Брокльхерст, уберите слезы. Сейчас нужно действовать четко и быстро. Ставьте смолку на огонь. Бобы сразу, как только нагреется. Четыре штуки раздавить. Крылья стрекозы – десять штук сразу после этого. Две унции желчи гигантской жабы и два раза против часовой, восемь раз по часовой. - Две унции, - она вытирает глаза и вытаскивает из сумки косынку, чтобы перевязать волосы, - так много? - Нет, Брокльхерст, я не ошибся, - усмехаюсь. – Здесь будут и другие ингредиенты, которых много. Повторите последовательность. - Бобы раздавить четыре штуки, как нагреется. Крылья стрекозы, десять, сразу. Две унции желчи, два раза против, восемь за. - Я иду за особыми ингредиентами. Ошибетесь – начинайте сначала. Отсчитываю минуты. Уложимся ли? Заглядываю опять в камин к Поппи: - Альбус знает? - Только что был здесь. Проклятье. Посылаю Патронус: «В мою лабораторию через пятнадцать минут». В кладовой вытаскиваю с дальнего стеллажа банку с полустершимся ярлыком «Толченая кость археоптерикса», прихватываю еще сухие травы и жестянку с вонючими склизкими грибами. Банка с костью наполовину пуста. Хватит ли? Брокльхерст, судя по цвету зелья чуть темнее рвоты, все сделала правильно. Зелье я варил только однажды, исключительно для тренировки, когда перебирал справочник «Снадобья против всевозможных темномагических проклятий». Разумеется, зелий там было, по сравнению с проклятьями-то, раз-два и обчелся. Но хоть такие. - Может, лучше в Мунго? - спрашивает Брокльхерст, когда я велю ей наломать травы. – Там же специалисты по проклятиям? - В Мунго вам это зелье не сделают. - Почему? Здесь что-то запрещенное? Кость археоптерикса? А грибы? - Молча, Брокльхерст. Не объяснять же ей, что кость на самом деле… Впрочем, и грибы тоже не в лесу на солнце выросли. Альбус появляется, когда я уже заканчиваю второй этап. Зелье теперь бурое с черными сгустками, пахнет отвратительно, Брокльхерст зажимает сразу и нос, и рот, борясь с тошнотой. Альбус входит, и я киваю, призываю серебряный кинжал и взрезаю левое запястье. Кинжал – потому что здесь лишней магии на крови быть не должно. Сцеживаю кровь не сразу в котел - в чашу, чтобы было понятно, сколько. Почти сразу, как только кровь начинает течь, Альбус берет меня за правую руку, вставая за спиной. Его чуть сдерживаемое дыхание у моего уха. Брокльхерст таращится на нас во все глаза, Альбус ничего не делает, только держит меня за руку и стоит молча, ни одного неприличного движения, но у меня чувство, будто меня сейчас трахают на публике. Причем еще с особым подчеркиванием всех моих пристрастий. - Достаточно, - жестко говорит вдруг Альбус, хотя я еще и половины чаши не нацедил. Он отводит мою руку от стола и залечивает. Не было бы Брокльхерст, я бы протестовал, но сейчас это бы уж слишком нелепо выглядело. - Брокльхерст, ваша очередь, - говорю. В горле пересохло, и в голове шумит. - Сначала укрепляющее и кровевосстанавливающее, Северус, - Альбус непреклонен. - Нельзя останавливать процесс, - возражаю я. Но Альбус призывает склянки беспалочково, так же их открывает и заставляет тыкаться мне в рот, попутно объясняя Брокльхерст, что делать, и отворяя ей кровь. После зелий действительно легчает, но Альбус заставляет меня сесть и кладет руку мне на плечо. И почему ему так надо касаться меня? Мы оба следим глазами за струйкой, чаша наполняется, и Альбус сливает ее в котел, снова ставит под руку Брокльхерст. Меня, значит, пожалел, а ее не жалеет. - Хватит, - я сам убираю ее руку, залечиваю и не выдерживаю, оборачиваюсь, встречаюсь взглядом с Альбусом - его глаза смеются. Брокльхерст он не поит, сразу шагает к чаше, я призываю зелья, и пока Брокльхерст отходит, смотрю и смотрю на Альбуса. На его запрокинутое лицо, словно ему и не нужно следить за тем, сколько крови натечет, на запачканные красным кружева на рукаве парадной мантии – должно быть, он вместо обеда собирался в министерство, потому что после обеда у него сегодня алхимия с седьмым курсом. Чаша наполняется неумолимо, сколько же он выцедил уже? полторы пинты? Но Альбус, слив кровь в котел, возвращает чашу на стол и снова поднимает руку. - Хватит, - говорю, но он лишь качает головой. - Альбус, пожалуйста. Делаю шаг к нему - прервать, но он останавливает меня, кладет ладонь на мою руку, слегка заползая пальцами под рукав. И так мы стоим, пока он не сливает в котел полную чашу. Ноги дрожат, и непонятно, то ли от слабости, то ли от его близости. Наконец Альбус кивает, говорит: «Северус, я отменю твои уроки», и уходит. Меня, значит, не спрашивает. А я как раз хотел дискуссию по основам в связи с этой идиотской рекламой в «Вестнике» устроить сегодня. Брокльхерст, кажется, ничего не поняла, у нее же в конце концов, в голове сплетены в страстных объятиях я и Люциус, да и не до того ей сейчас – первое зелье с кровью, то еще потрясение для нежных девиц. Больничное крыло закрыто наглухо, Брокльхерст стучит в дверь чуть ли не ногой, потому что я трясусь над кубком. - Аллохомору попробуйте. По счастью, Поппи не закрыла на что-то более серьезное. Сама она сидит на кровати Макмиллана, видимо, не хотела прерывать процесс. - Красную я отвела, Северус, а связывающая соскальзывает. Что ж, это уже тогда будут лечить в Мунго. Главное, чтобы с зельем сейчас срослось. Когда цвет лица Макмиллана становится чуть более нормальным, а глаза чуть менее выпуклыми, Поппи вытирает глаза. - Это еще не все, он должен приходить в себя около двух суток. Изо рта Макмиллана вырывается хрип. - Только двое суток, Северус, - говорит Помфри, обследуя его. – Слышите, мистер Макмиллан, вам придется потерпеть двое суток. И это очень малая цена за вашу глупость, слышите?! Оставляю за дверями больничного крыла счастливое семейство, включая в три ручья ревущую Брокльхерст, и ухожу. И, в отличие от них, меня не покидает мысль, что будет со вторым учеником. *** С Альбусом мы сталкиваемся в библиотеке, да не где-нибудь, а в запретной секции. Он положил руку на книгу по алхимии, словно раздумывал, рекомендовать ли ученикам, и так и стоит, смотрит куда-то отсутствующим взглядом. И я смотрю, не знаю, что сказать. Хочется спросить, в порядке ли он, все-таки кровь, да еще после такой чудовищной ее потери, не быстро восстанавливается, но слова не идут. Наконец он замечает меня, его взгляд оживляется и становится озабоченным: - Ты пообедал? - Нет еще. - Донки, - Альбус поднимает руку, пресекая все попытки возразить, и обращается к появившемуся эльфу, - подай обед профессору Снейпу в его гостиную через двадцать минут, и если он не поест, доложи мне. – Стоит эльфу исчезнуть, подмигивает. – Так о чем ты хотел со мной поговорить? - Я? Вы ошибаетесь, директор, я зашел за книгой. Кажется ли мне, или вправду на секунду голубые глаза темнеют от разочарования? Когда же, когда ты меня отпустишь, Альбус? Или… когда я сам тебя отпущу? Расставаться с иллюзиями непросто, особенно если в иллюзии столько могущества. - Что же вызвало твой интерес на этот раз, Северус? - Книги о создании фантомов. - Пожалуй, я могу тебе кое-что порекомендовать, - улыбается Альбус. – У меня есть хорошая книга в личной библиотеке, зайди ко мне на неделе. Он прихватывает книгу, лежавшую под рукой, потом еще одну и, пройдя мимо меня, вдруг разворачивается: - Как я слышал, лечение мистера Макмиллана прошло успешно? - Да, успешно. Еще бы не успешно, с двумя-то с половиной пинтами крови столь могущественного волшебника. - И в этот раз, полагаю, мы обойдемся без специалиста из Святого Мунго? - Помфри хотела попросить консультацию… - А. В таком случае мне надо немедленно с ней побеседовать, - он выходит из-за стеллажей. Потом спохватывается: - Кость, Северус. Ты израсходовал ее всю? Сколько школа должна тебе? Тысячу галеонов? - Девятнадцать тысяч за кость. Шесть тысяч за могильный гриб. И около двадцати галеонов за все остальное. Его брови взлетают. - Надо же, как выросли цены за последние восемьдесят лет. Как ты думаешь, Северус, если мы попросим оплатить ингредиенты родных мистера Ротенберга?.. Я перебиваю его: - А что вы намерены делать с ним самим? Ведь это же Азка… Альбус молниеносно закрывает мне рот кончиками пальцев и, прежде чем убрать их, ласково проводит по губам. - Майкл Ротенберг будет исключен, Северус, - говорит с досадой. – Вот как бывает, - вздыхает, - когда влюбленный мальчик, ученик исключительного ума и способностей, вместо того чтобы сказать о своей любви, запрещает себе ее показывать. Ведь любовь в его понимании – это слабость, недостойная настоящего мужчины. А если он не будет настоящим мужчиной, то не будет и привлекателен для… объекта своей любви. И вот в четырнадцать лет он обращается к темным искусствам. Печально, Северус. Печально. Альбус уходит, покачивая головой, тихо позвякивают колокольчики в бороде. И вот что это сейчас было, а? *** Ромулу ждет меня в аллее, неподалеку от клуба. - Ты бледный, - говорит он. Аппарацию я перенес не очень хорошо, все-таки последствия сегодняшнего зельеварческого марафона сказываются. - Может, доедем «Ночным рыцарем»? - Ну да, и потом вся Англия будет знать, где именно мы живем. - А точно, - смеется он. – Может, тогда просто погуляем? - Нет уж, - фыркаю. Мне хочется поскорее отделаться, хочется, чтобы он уже что-то сказал. Дом я нашел неожиданно. В субботу вечером, расставшись с Ромулу, аппарировал к почте, куда мне шлют маггловские письма, и обнаружил там сообщение от агента. И почему-то, увидев дом, сразу решил, что это то самое, что они друг другу подойдут. Дом на самом деле странный – стены, обращенной к морю, у него вообще нет, во всю стену окно. Но внутри, хоть и запущенно, уютно. Мебель в чехлах, но почти нетронутая. Агент объяснил, что владелец дома утонул через год после постройки, вдова и мать уехали из-за травматических воспоминаний, но продать дом не решались, а теперь вдруг им срочно понадобились деньги. Пыль лежит повсюду, убирать было некогда, но я, припоминая хлам в квартире Ромулу, решил, что он мне это простит. И вот мы здесь. Он стоит посреди гостиной уже пятую минуту, спиной ко мне и молчит. - Рояля нет, - говорю, чтобы хоть что-нибудь сказать. – Зато куда его поставить, есть. - Угу, - отвечает он тихо. - Что-то не так? Я стою у окна. Небо над морем потемнело, и в тучах рыщут молнии. - Знаешь, все это ведь серьезно, - говорит он. – Я только сейчас понял, насколько это не игрушки. - Страшно? - Да. - Еще есть возможность все исправить, - говорю. – Повернуть назад. В твоей семье ведь еще никто не знает, что ты… А у самого в горле пересохло, и будто тех самых молний напихали в живот и в грудь. Я не знаю, что будет, если он сейчас скажет… - Возможность есть, - в его голосе слышится улыбка. – Но я не хочу быть трусом. А я даже облегчения не чувствую. Я не понимаю, что происходит. Понимаю только, что есть в этом во всем что-то неправильное. Что я не должен его… забирать так. Он не для меня. У него не должно быть такой жизни, чтобы прятаться в заброшенном доме с бывшим (и будущим) Пожирателем. У него должен быть нарядный, веселый дом и семья. - Ты понимаешь, от чего ты отказываешься? – спрашиваю. – Понимаешь, что у нас никогда не будет детей? Даже если когда-нибудь Темному Лорду настанет конец, и я уцелею, и мы сможем объявить о нас открыто, тебя будет презирать все магическое сообщество. За то, что связался с Пожирателем, и за голубизну. Тебя может отвергнуть собственная се… - Эрнесто выдерживает все это, - резко перебивает он. - Дай договорить, - я холоден, но он должен осознать все это сейчас, иначе я никогда не смогу смотреть ему в глаза. – Эрнесто, насколько я успел узнать его, плевать на всех, кроме себя, но ты не такой. Ты не можешь жить в изоляции. Пусть у тебя и не было друзей до меня, но ты очень привязан к своей семье, ты постоянно о них говоришь. Представь, ты подойдешь однажды к моменту, когда тебе придется выбрать: я или семья. Только я один против всей семьи. И я не заменю тебе семью, Ромулу. Я не смогу дать тебе столько внимания, сколько дают другие люди. Ты можешь не видеть меня месяцами, потому что моя работа уже опасна, а станет еще опаснее. Сможешь ли ты довольствоваться крохами? Кладу руку на грудь, потом обхватываю себя целиком, сердце разрывается от отчаяния, но я продолжаю говорить. - Веселая, радостная жизнь с людьми, которые тебе дороги, против связи с мрачным Пожирателем, которого в любую минуту могут убить. Ты правда такое выдержишь? Ты правда хочешь такого? - Северус, - он неожиданно смеется, - вся семья меня точно не отвергнет. Эухения никогда не оставит меня, в этом я уверен. И если я смогу помириться с Эрнесто, если он меня простит… Мне страшно и больно сейчас выбирать, но я уверен, что ты все преувеличиваешь. Ты смотришь только на минусы, но есть плюсы. Я никогда не чувствовал себя таким живым, как с тобой. Как будто я был Белоснежкой в хрустальном гробу, а ты пришел и меня поцеловал. Да, меня пугает реакция моих родных, очень пугает, но приняли же они как-то Эрнесто, может быть, со временем они смогут принять и меня. - Ты забываешь, кто я, - возражаю. – Связь с Пожирателем… Он стремительно подходит, и кончики его пальцев ложатся на мои губы: - Нет нужды мне напоминать об этом каждые пять минут, Северус. В этом отношении с моей семьей все даже хуже, чем ты можешь представить. Но… скажи, если твоего Лорда считали таким непобедимым, почему ты решил с ним бороться? - Ты знаешь, почему. - Потому что ты любил, - говорит он. С этим сложно не согласиться. Если бы не Лили, вряд ли я решился бы рассортировать должным образом свои представления о добре и зле. - Тогда не отказывай мне в том, в чем не отказываешь себе – следовать за сердцем. - Не слишком-то радостно быть на этом пути, - фыркаю я. - Не слишком, - соглашается он. – Но я не могу представить себе другого пути. У тебя мог бы быть другой? - Вряд ли. Он обнимает меня, и я отвечаю. Форточка в глубине дома хлопает, на окно рядом с нами обрушивается дождь. - Вот видишь, - улыбается Ромулу. – Он рассердился на твои глупости. - Это апрель, и обычная для этого времени погода здесь. - Да, но собирался он весь день, а пошел почему-то только сейчас. Он смеется. Я чувствую, что это смех невеселый, что я мог бы еще многое возразить, что я мог бы сказать, что сейчас это все гормоны, секс, два сошедшихся одиночества, а что будет, когда мы пресытимся, он устанет от меня, а я от него… О чем мы будем разговаривать вообще? Он архитектор, я зельевар, у нас даже общего ничего нет… Но опять эта его магия, я не могу решиться все это сказать, вдруг и вправду передумает? Проклинаю себя за малодушие, но не могу. Иду за ним в спальню, он стаскивает свитер и бросает в кресло: - Я выберу рояль, а ты его заберешь. Только лучше сотри память грузчикам, чем уменьшать его. Древесина вообще плохо переносит уменьшение. Есть, кстати, заклинание пронесения сквозь стену, ты знаешь? - Слышал, - пожимаю плечами. - Оно вообще-то специфическое архитекторское, обычно его волшебники не знают, я тебе выпишу на всякий случай то, что может пригодиться… В спальне плавают хлопья пыли, убираю наскоро, очищая хотя бы кровать. Ромулу ложится на нее и похлопывает рядом с собой. И я вдруг вспоминаю, что он о доме так ни слова и не сказал. Может, лучше и не спрашивать? Ложусь рядом. Наверняка он еще и секса хочет, а я сейчас, сегодня, совершенно не в состоянии… И как ему сказать об этом, так, чтобы не показалось, будто я оправдываюсь?.. Не знаю, как долго я выдержу с ним в таком режиме вообще. Ромулу переворачивается лицом в покрывало и кладет руку поверх моего живота. - Что сегодня произошло? – спрашивает. – Если, конечно, ты можешь об этом говорить. Ну, вряд ли он напишет об этом в «Пророк». А я рад подвернувшейся возможности объяснить не объясняя. Когда я заканчиваю, Ромулу прижимается теснее: - Давай просто полежим. В конце концов, это наш первый вечер в нашем доме. Лет через сорок мы вообще не сможем любовью заниматься, наверное. Но главное, чтобы мы могли вот так лежать. «Нашем». Значит, ему понравилось. И еще он мне отпускает грехи на сегодня. Но я слишком, кажется, зациклился на словах Альбуса, и кто-то словно дергает меня за язык. А еще – он слегка возбужден, я это чувствую, и это рождает во мне желание, не возбуждение, а просто желание быть с ним как можно ближе. - Если хочешь… - вылетает у меня, и я осекаюсь. Вспоминаю, что он в любом случае не оставит просто так мое невлечение, захочет доставить удовольствие, и прощай покой. - Что? – приподнимается на локте, взгляд озадаченный. - Не сейчас, когда ты вернешься… Ну догадайся же, тролль тебя возьми! Не прямым же текстом об этом… - О, - смотрит на меня так, будто не верит, что я вообще мог это предложить, уточняет робко: - То есть, ты мне позволишь? И тут до меня доходит вся чудовищность этого в наших отношениях, в первые секунды даже кажется, что непоправимость. Мерлин. Он, оказывается, даже просить о таком не смел. А ведь это не Фелиппе, у Ромулу желания совсем другие, я думал только о себе, а он, как и я, без этого не чувствует себя равным, полноценным, что ли… И при мысли, что я его чуть из-за этого не потерял (это ведь, по сути, та же гордость, заносчивость, почти как с Лили), все внутри сжимается в одно пульсирующее болевое пятно. А он прикладывает ладонь к моей щеке, все еще смотрит, но что-то в его взгляде уже изменилось, пока я себя грыз, и говорит: - Знаешь, я бы отдал за тебя жизнь. И в этот момент я понимаю: так оно и есть. И я бы, наверное, должен растрогаться, но мысль о том, что ему собственная жизнь так не дорога, так мало он себя ценит, приводит в бешенство. - Не смей, - шиплю, - даже думать об этом не смей. Обвиваю руками, ногами – всего. Обволочь, перекрыть глупые мысли, чтобы и тени не было. - Не смей. Он выпутывается и переводит разговор на нейтральные темы. - А что, у тебя правда не было испанцев в семье? - Не было. - А цыгане? Цыгане были? - И цыган не было. - Но, может быть, со стороны отца? Прости, я читал о твоей матери в «Кто есть кто», - смущается он. - И не со стороны отца, - отрезаю я. – Лучше скажи мне, - вспоминаю, - кто такие Вильярдо де Валадаресы. - Один, - вздыхает Ромулу, видимо, недовольный переводом темы. – Де Валадарес теперь только один. Граф де Валадарес, мой брат, Максима, парень твоей Мэри. Этот титул принадлежал нашему очень дальнему родственнику, и когда он умер, моя семья попросила этот титул для Макса. - Попросила? - Ну, у нас титулы не переходят просто так по наследству. Нужно, чтобы Совет магов еще одобрил, и семья может выбрать не прямой порядок наследования, а… - Кривой, - ухмыляюсь. Ромулу смеется. - Ну да, выборочный. Поэтому, например, герцог Вильярдо был дядя Фелиппе, а не отец. Бароны – не очень почетный титул, знаешь. После смерти в 55-м году герцога Вильярдо, бабушкиного брата Алехандро Теодора, наследницами могли стать либо только женщины, бабушка и ее две сестры, либо очень дальний родственник, седьмая вода на киселе. Ну а у дедушки нашлись какие-то враги в совете, то есть бабушке титул бы не одобрили, ее сестра, де Ведья-и-Медоре по мужу, они были бароны и очень бедны, им тоже бы титул не одобрили, а муж другой бабушкиной сестры, француз, маркиз де Монтиньяк, ну какой порядочный испанец отдаст титул французу? Ну и отдали титул этому родственнику, хорошо, что бездетному. Когда он умер в 76-м году, Совету опять пришлось выбирать – между нищими баронами де Ведья-и-Медоре и отпрысками Монтиньяков, теперь даже не французами, а португальцами, но врагов дедушки в Совете уже не было, и ему удалось добиться, чтобы титул перешел к его сыну. А сейчас мама в большом почете, крестный Эухении стал министром магии, ну и деньги дяди Фелиппе в любом случае по завещанию нашей семье достались, Совет решил, что не стоит с нами, теперь уже богатыми и влиятельными, ссориться, поэтому титул утвердили отцу. - Богатые и влиятельные? Он хмурится: - Мама – да, влиятельная. Но не могу сказать, что она выполняет какие-то обязанности. У нее было место в Верховном суде, но она подала в отставку, слишком много дел и мало времени. И мой крестный очень влиятелен. Он бы мог стать архиепископом, но он предпочел остаться просто настоятелем монастыря. Как же я далек от него. И как не хочется думать про 1998 год. Про 2 мая 1998 года. - Что-то не так? – спрашивает Ромулу, проводя пальцами по моей руке и заглядывая в глаза. Встаю и натягиваю на себя улыбку: - Мне кажется, мы не сделали одну вещь – не сделали чаю. Я собираюсь разыскать кухню, а ты? *** Около одиннадцати в камин заглядывает Альбус, протягивает мне книгу: - Северус, возьми. Будто на ходу, явно спешит куда-то – наверное, к нему. Вид у Альбуса измученный, и никаких намеков он больше не делает, никаких загадочных посланий, а до ритуала всего три дня. Я усаживаюсь в кресло листать книгу, как внезапно голова Альбуса снова появляется в камине: - Да, Северус, к сожалению, тебе придется завтра дежурить. Брат Минервы, как ты знаешь, тяжело болен, и она сегодня отправилась к нему. Сердце вздрагивает, но я заглушаю его тоскливый писк. Что ж, значит, до ритуала Ромулу уже не увижу. Завтра я не успел бы вернуться до дежурства, в четверг – Гриффиндор-Слизерин, поттеровский курс, и это означает отработки, а в пятницу у меня встреча с Анабеллой и Ричардом, надо забрать описание ритуала и кое-что еще обговорить. Что ж, так тому и быть. Я киваю. Альбус смотрит на меня внимательно, потом исчезает, а еще через полминуты, когда я погружаюсь в книгу, без предупреждения появляется в моей гостиной, уже весь. И так бесшумно, словно и не в камине побывал только что. Впрочем, может быть, действительно и не в камине. Мгновенно поднимаюсь, Альбус делает шаг ко мне и берет меня за руку. - Не тревожься, Северус, - говорит, - у тебя еще будет время побыть с ним. До завтра, Северус. Зеленое пламя взметывается, и вот он уже исчез. Но что это было, я не успеваю себя спросить. В камине появляется лицо Флитвика: - Северус, в моей голове сейчас проделает дыру сова с посланием для тебя. Спустя полчаса ложусь спать, вытягиваю руку и кончиками пальцев глажу клочок пергамента: «Не смогу завтра с тобой встретиться. Люблю. Р.» Я не знаю, что такое любовь. Я не знаю, как именно надо любить, чтобы тебя любили, и чтобы в конечном счете все выходило правильно. Я не знаю, чем все это обернется и как вообще правильно жить. Я не знаю, кем и как отберет свою кровавую дань судьба. И, возможно, если помнить про 2 мая, у меня не так уж много времени, но – лицо Ромулу со смешливым прищуром стоит перед моими глазами - в те годы, что мне остались, я сделаю все, чтобы сохранить вот это, обращенное на меня тепло.