Дар памяти

Рука. Длинная рука с тонкими пальцами задирает его рубашку и проводит вверх по животу, кончики пальцев обводят соски, и дыхание того, кто делает это, все ближе и ближе… Ромулу проснулся с криком, в ужасе огляделся вокруг и облегченно выдохнул. В полном одиночестве он полулежал в кресле в родительской библиотеке, и на коленях его покоился огромный том из подарочной серии «Чудеса магической архитектуры». Ромулу поднял его, чтобы убрать, и похолодел – на брюках расплывалось мокрое пятно. Боже, опять! Опять этот сон! Чертыхаясь, Ромулу потянулся за палочкой, лежавшей на столике справа, и вздохнул: магия ощущалась слишком слабо для того, чтобы выполнить даже простое очищающее заклинание. Уже пару недель она накатывала волнами: иногда ему казалось, что она почти вернулась, но гораздо чаще он чувствовал себя оливковыми выжимками, из которых извлекли все возможное масло. Как, например, сейчас. Ромулу бросил взгляд на часы: 21.37. В доме еще никто не спит, и идти наверх в таком виде невозможно. Конечно, это дело вполне естественное (хотя и не для него) – всего лишь мокрый сон, но стыд от того, о ком был этот сон, прожигал его насквозь. Пусть он не видел владельца рук, но он и так знал, чьи они. Он слишком хорошо помнил, как двигались эти пальцы, завязывая шарф или залезая в пакетик с чипсами, или обмакивая в соус кусочки лепешки в ресторане, или – в тот первый раз, когда он обратил на них внимание – играя с бокалом виски. От одной мысли о них Ромулу вновь бросило в дрожь, и он почувствовал унизительное возбуждение. Боже, надо что-то сделать с этим, иначе у него не хватит никаких сил смотреть в глаза Рите. К тому же она не виновата, что никогда не возбуждала его так, как… как это. Впрочем, до этих снов он и понятия не имел, что так вообще бывает. Даже в подростковом возрасте его больше занимала учеба, чем девчонки. Рита была у него первой, и все с самого начала сложилось так, что о вещах вроде того, хороший или плохой у них секс, думать было просто некогда. Переспали они январской ночью 1989 года в той самой его лондонской квартире. Сразу как вернулись из маггловского морга, где опознавали погибшего под колесами автомобиля отца Риты. На следующий день у Ромулу не возникло даже и мысли не просить ее руки. К тому моменту он уже несколько лет жил среди магглов и вполне осознал их нравы, но в магическом мире не жениться на девушке, с которой спишь, означало опозорить не только девушку и себя, но и собственную семью. Он и не опозорил. Более того, достаточно долгое время гордился тем, что поступил так, совершенно по-взрослому, взял на себя ответственность за Риту и за ее заболевшую мать. Крестный, переживавший из-за его ухода в маггловский мир, был невероятно доволен. И, глядя на одобрительную улыбку на лице Грегори, Ромулу чувствовал, что наконец-то он сделал все правильно. С самого начала и примерно еще полгода, до того момента, когда осознал, что, несмотря на то, что они великолепно ладили с Ритой в быту, у него гораздо больше общего с любой его сокурсницей-магглой, чем с женой. А потом он предпочел просто не думать об этом. Вслушавшись в тишину за приоткрытой дверью, Ромулу осторожно выглянул наружу и, так же осторожно исследуя местность, прошел через три неиспользуемых комнаты и вышел в маленького коридор, где располагались кабинеты Марии Инессы и Хуана Антонио. Единственной надеждой Ромулу было раннее возвращение кузена из министерства. Он знал, что Хуану Антонио (или Люксу, как его прозвали в семье за частое употребление этого слова) не составит труда помочь ему, и сделает он это уж точно без всякой насмешки, которая досталась бы ему в подобном случае от Эрнесто. Он не ошибся: из приоткрытой двери кабинета на стоптанный паркет падала полоска света, оттуда же доносились голоса. Ромулу решил, было, сунуть голову в дверь и выманить Люкса к себе, но вдруг услышал мелодичное: - Чертамэнтэ, каро!* - Даввэро?** – спросил Хуан Антонио с густым, сочным смешком. - Э джа тарди***, - голосом, полным лукавого упрека, ответила ему Мартина. Ромулу знал итальянский не настолько хорошо, чтобы перевести последнюю фразу, однако понял, что Люксу сегодня не обломится. Вот значит как – кузен ухаживает за Мартиной! Ему всегда казалось, что Хуан Антонио неравнодушен к Эухении. В те дни, после происшествия на ферме, он сутками сидел, как привидение, в холле, и, казалось, не спал и не ел. Прошла всего пара месяцев, и он целует свою загадочную итальяночку. Что ж, его, наверное, можно понять - никому не хочется связываться с инвалидом, который без конца прячется в своих комнатах. Кроме того, Эухения растеряла всю свою жизнерадостность. Будет ли она когда-нибудь смеяться так, как раньше? Так, что весь дом заряжался ее смехом… Услышав, что Мартина встала, Ромулу нырнул в дверь ванной, которая располагалась прямо напротив кабинета. Оставив небольшую щелку, он услышал, как Люкс и Мартина поцеловались, и как затем она исчезла, видимо, уже отправившись в свою комнату в другом крыле. После чего Хуан Антонио сделал шаг в сторону двери ванной и потянул ее на себя: - Можешь не прятаться, - мрачно сказал он. Схватив ближайшее полотенце и обернув его вокруг бедер, Ромулу вышел на свет. Хуан Антонио прошел в кабинет и, усевшись на письменный стол, уперся ногами в стул для посетителей и сдавил виски руками. - Расскажешь все Хен? – глухо спросил он. - Сомневаюсь, что она спросит, - бросил Ромулу, усаживаясь в кресло в углу и изворачиваясь в крошечном пространстве так, чтобы не соприкасаться со стулом ногами. - Лучше б спросила, - с выражением полного отчаяния пиная стул, пробормотал Люкс. Он был совсем не похож сейчас на того цветущего, пышущего энергией помощника министра, который оправдывал свое прозвище еще и внешним видом. Ромулу помолчал. С одной стороны, он чувствовал, что Хен страдает еще и от этого, и ему очень хотелось дать Хуану Антонио по роже, но, с другой стороны, он сам вел себя, как последний подонок, и, может быть, ему стало бы легче, если бы кто-нибудь дал по роже ему самому. Люкс, похоже, принял его молчание за осуждение. Он взъерошил свои красивые кудри над вспотевшим лбом и вздохнул. - Я отвратительно себя веду. Я знаю это. Но… ты пробовал когда-нибудь дурманящее зелье или… зелье забвения? - Нет, конечно! - Я каждый чертов вечер говорю себе, что покончу с этим, и ничего не могу с собой поделать. Я весь день хочу ее видеть! Весь день! Весь чертов день у меня стоит на нее! Я уже заебался дрочить! Счастье, что я на работе сижу в отдельном кабинете. А еще, что есть заклинания, которые позволяют маскировать стояк. Потому что я не знаю, как смог бы объяснить, почему сменил облегающие мантии на мантии из магазина для толстяков! Ладонь Ромулу сама взметнулась ко рту. - Думаешь, амортенция? Нет, я проверял. Просил Эухенио сварить антидот на всякий случай. Никакой разницы. Никакой чертовой разницы! Я теперь понял выражение «сохнуть по кому-то». - А приворотные чары? - Да нет на мне никаких приворотных чар! – раздраженно выдохнул Хуан Антонио. – Я уже непонятно сколько раз проверил, и Лео просил. - Папа знает? - Да, - тот опустил голову, рассматривая свои колени, потом достал палочку и произнес Репаро, чтобы убрать царапину с черной кожи штанов. Одежда Люкса всегда была дорогой, чего бы это ему ни стоило. - А мама? Хуан Антонио покачал головой. - То есть я уверен, что она знает. В этом доме и в этой семье, по-моему, никогда не было ничего такого, о чем бы Мария-Инесса не знала. Я не понимаю… - он задумался. - …что связывает ее и Мартину? – подхватил Ромулу. Хуан Антонио поднял на него внимательный взгляд: - Да. Ты что-то знаешь об этом? - Понятия не имею. Знаю только, что бежать из особняка ей помог герцог ди Точчи. А он - твой друг, насколько я помню. - Мы вместе учились в Дурмштранге, - теперь Люкс рассматривал свои ногти. - Конечно, можно сказать, что мы остались друзьями, но он - один из хозяев магической Сицилии, а мне, как сам понимаешь, с мафиози несколько не по пути. Ромулу присвистнул. - И не надо напоминать мне об отце! – раздраженно воскликнул тот. – Он никогда не был настоящим мафиози. В его время Сицилию как раз переделили, и он не принимал в этом участия. - Однако он имел право голоса в Большом сицилийском совете? Хуан Антонио вздрогнул. — Откуда ты знаешь про Совет четырех? Ромулу пожал плечами. – Не помню, кто-то рассказывал, Макс или мама, - в штанах было липко и мерзко, и ему очень хотелось свернуть этот разговор и перейти к своей просьбе, но Хуан Антонио, казалось, увлекся. - У отца Паоло был долг жизни перед моим отцом. Они тоже были одногодки, и дружили еще с детства, когда дед Паоло стал соратником моего деда и помог ему привести итальянских магов на сторону Гриндевальда. Мне никогда не рассказывали, как это получилось. Отец вообще никогда не говорил о военных делах, просто занимался со мной. Мама все время истерила, и мы были с ним словно в заговоре против нее. – Он мечтательно улыбнулся. - Ты любил его? - Не помню. Наверное, да. Я никогда не думал об этом. Но он, в общем-то, не давал мне повода не любить его. Когда отец отказался взять наследство – свою долю магической Сицилии, отец Паоло из-за своего долга жизни взял управление долей моего отца на себя. Как я понимаю, отец его об этом не просил. Возможно, герцог надеялся, что когда-нибудь все будет по-прежнему. Там такая обстановка, что одному двумя частями из четырех управлять невозможно. Противостояние между магическими кланами слишком сильное. Но маме становилось все хуже и хуже, и отец начал пить, потом умер. Я, как ты знаешь, интереса к отцовской доле не проявил. Паоло было восемнадцать, когда его отца убили, и он получил это в завещании – отдать долю Раванилья кому-то из нас. Перед совершеннолетием Инес он долго уговаривал меня принять наследство, потому что понимал, что при Инес на Сицилии будет гораздо хуже. Они там сейчас по улице не могут без оборотного пройти - настолько все плохо. Так что, в принципе, радоваться нужно тому, что Инес с Паоло хоть как-то договорились, и держат оборону против кого-то, а не против друг друга. - Но если она хочет убить Мартину, почему она простила Паоло то, что он помог ей бежать? - Как я понимаю, Инес точно не знает, что Мартина жива. Паоло устроил все так, как будто бы она погибла. Инес подозревает, что это не так. Однако пока доказательств нет, открыто обвинить его не может. Ее люди рады союзу с ди Точчи. Его клан сильнее, чем наш. Он держится на родственных связях, а никого из Раванилья на Сицилии больше нет. Собственно, мы с Инес вообще последние Раванилья. - Но с чего Паоло помог сбежать Мартине? Она ведь простая служанка, никто. Очень приятная, конечно… Или между ними что-то… Хуан Антонио взял палочку левой рукой, направил ее на ноготь правой, произнес полирующее заклинание и только потом ответил. - Я не знаю, почему он это сделал, - мрачно сказал он. – Но я не смог ни от него этого добиться, ни от Марти. Она отшучивается, ты же слышал. Она все время отшучивается, чертова девка! Люкс, а не история, ха-ха! - И почему она отправилась именно к нам? Ведь наверняка могла спрятаться где-то еще? - Я ничего не знаю, Ромулу, не знаю. Знаю только, что еще пара недель таких, и я ебнусь. - Но с чего это началось? Тебе же некогда было общаться со слугами? - В декабре как-то, пока Хен была в клинике, я не спал, работать тоже не мог. Она пришла в мой кабинет, принесла успокоительное с травами, потом заставила меня поспать. – Он несколько раз стукнул ладонью по лбу. – Сидела, держала меня за руку, пока я не засну. - Может, это какая-то неизвестная амортенция или неизвестные приворотные чары? Люкс, мне кажется, ты должен поговорить с мамой. Просто обо всем ей рассказать. Это что-то ненормальное. Хуан Антонио посмотрел на Ромулу взглядом затравленного зверя. - Если Мария Инесса ее выставит, ее убьют, - сказал он, втягивая верхнюю губу. - Эй, ты же помощник министра! Неужели ты не сможешь ее защитить? - А если нет? – голос Хуана Антонио неожиданно сел. – Если она умрет, я сдохну тоже. Часом позже Ромулу, уже полностью приведя себя в порядок, сидел в кресле в кабинете крестного и смотрел на стопки книг по приворотным чарам, разложенные на массивном, размером с два обычных, письменном столе. Они только что вместе с Полиной Инессой потратили двадцать минут на то, чтобы найти эти книги в монастырской библиотеке, а они все оказались здесь. И это могло означать только то, что крестный совсем недавно занимался тем же, что и он. ------------------ После ритуала, закончившегося, по ощущениям, так бесславно, казалось, все на несколько дней решили оставить Эухению в покое. Мать, сама уставшая и по возращении еле стоявшая на ногах, видимо, приказала ее не трогать. Так же, как и Риту, которой, из-за потери части сил в пещере, пришлось отменить на несколько дней свои занятия в академии авроров. Эухения Виктория знала, что ритуал не должен выжирать все силы. Но, видимо, на этот раз что-то пошло не так. Сама для себя она определила это, как будто бы род, или дух рода – в принципе, она понятия не имела, с какой силой им пришлось столкнуться – был недоволен. Она не смогла бы объяснить, что он такое, но она просто чувствовала его эмоции. И что вызвало недовольство духа, оставалось загадкой. Было загадкой и то, каким образом Грегори оказался в роду. Понятно было только одно, что в род он попал еще маленьким. Возможно, кто-то даже стер ему память. Эту теорию выдвинул Макс, забежавший к ней на полчаса в воскресенье. Сама Эухения очень хорошо помнила тот момент в ритуале, когда выяснилось, что Грегори уже входит в род Вильярдо. Эта картина до сих пор стояла перед ее глазами. Мать в темно-зеленом платье с распущенными, искрящимися в свете факелов, волосами, похожая на самую настоящую ведьму из книжек со сказками, при взгляде на которую внутри что-то сжимается одновременно от восхищения и страха. Выражение обреченности на ее лице, ощущение, словно она пытается собрать все силы, чтобы не упасть. И смертельный ужас на бледном лице Грегори – а ведь Эухения Виктория не видела ужаса на его лице даже в тех воспоминаниях о пытках, в которые прорвалась во время занятий легиллименцией. Сам Грегори скрылся немедленно после ритуала, сославшись на дела в Англии, еще до их возвращения домой, и Эухении Виктории ничего не оставалось делать, как только задать этот вопрос на следующий день Максу. - Разве это не здорово, что он член нашего рода? – спросила она. - Наверное, он ужаснулся потому, что он теперь не сможет участвовать в ритуале защиты поместья, - неуверенно сказал тот. – Ведь когда мама высчитывает количество магической силы, которую мы можем потратить на обряд, она исходит из общего количества родовой магии. А силы, которую она высчитала, не зная, что Грегори уже в роду, как ты знаешь, явно недостаточно. - Интересно, как она это делает? - Это должно чувствоваться. Когда глава рода вступает в свои права, он начинает чувствовать магию рода. Так я читал. Его голос все еще звучал не слишком твердо, и Эухения очень удивилась: она редко видела Макса сбитым с толку. - В любом случае, - продолжал он, - теперь мы должны либо вернуть драконов, во что я не верю, либо найти или придумать какие-то невиданные охранные чары, которые никому не под силу снять, либо вообще отказаться от поместья. При этой мысли у Эухении Виктории внутри все оборвалось. – Но мы ведь можем защитить хоть какую-то площадь? – спросила она. - Слишком маленькую, чтоб можно было нормально жить. Замковый двор, небольшую часть озера и берега вокруг. - Зато это будут неснимаемые чары. А все остальное можно будет закрыть просто хорошими охранными чарами. Для того, чтобы их снять, все равно потребуется несколько часов. - Если их не будут снимать темные маги из свиты Волдеморта, - возразил Макс. – И не накроют нас перед этим антиаппарационным куполом. - Но ведь у нашего рода тоже хорошее темномагическое прошлое! Наверняка, кто-то из наших предков изобретал какие-то чары, которые… - Хен, ты никогда не спрашивала себя, в чем разница между темномагическими охранными чарами и не темномагическими? Она уставилась на брата: - Э-э-э? Нет. - Почему темномагические охранные заклинания применять нельзя, ты знаешь? - Так скажи же мне уже! - Как и вся темная магия, они будят в человеке все дурное, что в нем есть. Жестокость. Желание получить власть любой ценой. Чем чаще человек употребляет темномагические охранные заклинания, тем чаще ему хочется использовать темную магию вообще. Если накладывать на поместье такие чары, это будет гораздо действеннее обычных, но характер членов семьи неизбежно начнет меняться. И не в лучшую сторону. Даже темные маги знают это, и те из них, которые поумнее, стараются не злоупотреблять темномагическими чарами. - Ясно. Она невольно опустила голову, хотя Макс и не был сильным легиллиментом. И после его ухода долго думала о своих тех самых снах. Ничего удивительного, если заклятье, которое она произнесла на ферме, было темномагическим… И еще думала о том, насколько, выходит, важен самый первый выбор – баловаться подобными заклятьями или не баловаться. Как с дурманящим зельем, про которое ей как-то рассказал Хуан Антонио. Что же ждет ее саму? Сможет ли она противостоять снам? Желанию мести, которое подчас становится очень сильным? В последние недели она часто представляла Марту униженной, ползающей у своих ног. Или Марту, заточенную в тюрьму, в ту самую страшную английскую тюрьму, которую, по рассказам Риты, сторожат существа, выжирающие души. Видение, которое возникло у нее в пещере, во время поручительства в ритуале принятия в род, тоже нельзя было назвать безобидным. Она, в какой-то слишком простой черной мантии, сцепив руки в замок на коленях, сидит на столе в огромном помещении. Это похоже на класс в маггловской школе, в которую Эухения Виктория когда-то успела походить. Только на стенах его – странные картинки, и она никак не может решить, смешные они или страшные. На некоторых из них люди кричат от боли, явно под какими-то заклятиями, на других они покрыты ужаснейшими ранами, на третьих людей вообще нет, зато есть окровавленные конечности. Шторы раздвинуты, и окна открыты. От них тянет сырым холодом, и в целом находиться здесь Эухении неприятно. Прямо перед ней стоит волшебник с длинной бородой и в очках со стеклами в форме полумесяцев. Слишком близко для человека, которому не доверяешь. Волшебник протягивает ей прямоугольную шкатулку из зеленого камня. - Ты знаешь, что это, не так ли? - Если это то, что вы упоминали, то - страшнейший яд. - Именно, - живо отвечает волшебник, таким тоном, как будто речь идет о какой-то милой забаве, и его голубые глаза загораются странным блеском. – В твоих руках возможность уничтожить целый город. - Или спасти весь магический мир? – с иронией, но и с интересом спрашивает Эухения Виктория. - Нет. К сожалению, на Волдеморта мой подарок не действует. И, боюсь, что его приспешники тоже знают, как от него защититься. Оно и к лучшему. Эухения недоуменно хмурится. – Я не понимаю вас! Тогда зачем же? Не лучше ли вам оставить ее себе? Кто, как не вы, с вашим-то умом и силой, сможете достойно ей распорядиться? – восклицает она. - Я не вечен, девочка моя, - тихо замечает он. - Бросьте, с вашим магическим потенциалом вы проживете еще лет сто, если не двести! Волшебник улыбается. - Никто не может знать, сколько нам отмеряно, дорогая моя, - говорит он. – Что касается содержимого этой шкатулки, боюсь, от его пребывания в моих руках никакого толку… - в его голосе ясно слышится сожаление. - А в моих?! - В руках опытного зельевара? Эухения Виктория начинает сердиться. Его слова кажутся ей нелепыми. - В этом замке сейчас есть два опытнейших зельевара, которые варят зелья в сто раз лучше меня! - Да, но можно ли доверить такую вещь тем, кто является объектом пристального наблюдения Волдеморта? – замечает волшебник. - Хорошо, я согласна, что в этом есть риск, - идет на попятный Эухения. - Но вы и сами знаете, что нет ни одного зелья, в котором это можно использовать! Но волшебник лишь улыбается понимающе и ласково: - Кто знает, девочка моя. Кто знает… Если бы мать не предупредила ее, что видения поручителей всегда сбываются, и поэтому надо стараться запомнить их, Эухения Виктория приняла бы все это за чушь. В конце концов, она ведь не собирается вновь заниматься зельеварением. Однако, поразмыслив, и вспомнив слова сестры, что видения, как правило, бывают истолкованы не так, как потом все происходит на самом деле, Эухения Виктория решила, что звание опытного зельевара еще не говорит том, что она будет варить зелья. Ведь она уже и сейчас зельевар достаточно опытный. Кроме того, то, что этот странный и, честно говоря, не очень приятный волшебник, дал ей эту отраву, не говорит о том, что она будет ее использовать. И лишь к среде она вспомнила, что уже видела эту шкатулку в другом видении. Только принадлежавшем ее сестре. ------------------ *Certamente, caro (ит.) конечно, дорогой **Davvero? (ит.) неужели? ***E gia tardi (ит.) уже поздно.