Не трожь, разбойник

Ничто так не ранит человека, как равнодушие. Эмма ощущала это на себе множество нескончаемых раз. Отчуждение карих, словно пьянящих своей теплотой глаз, холодность взгляда и вечно скрещенные на груди изящные руки. Темные волосы, приятно пахнущие чем-то фруктовым и свежим, не позволяли прикоснуться к себе, тонкий шрамик над верхней губой беззлобно манил своей незащищенностью, но алые уста, вечно сжатые в тонкую струнку, не давали свободы даже мыслям. Но так было не всегда. Они могли стать друзьями, если бы Реджина дала им шанс. Дала Эмме очередной шанс на искупление. Почему очередной? Сначала Свон искупила грехи своей матери - несчастный плод истинной любви поплатился за это верой в родителей. Теперь Эмма не доверяла Белоснежке, как не доверяла всем, кого знала от силы пару лет. Но Реджине она доверяла. И думала, что может защитить эту хрупкую, подавленную брюнетку от цепких лап правосудия. И в этот раз Спаситель поплатился здоровым сном и крепкими нервами. Ничего больше не было спокойно, ничего больше не было хорошо. В голове вертелась лишь Миллс с ее вечными колкими издевками и тычками, но с молящими о пощаде глазами. И это причиняло гораздо более острую боль, чем если бы Реджина просто ненавидела ее. Она не ненавидела. Она верила Эмме. Верила неосторожным обещаниям, брошенным в порыве успокоить душевные метания Королевы. Верила крепким и сильным рукам Эммы, которые могли удержать, которые колдовали, словно наученные этому испокон веков, которые обнимали, когда это было необходимо. Реджина верила настойчивым губам Эммы: верила им в мэрии, дома, в склепе, в парке, в отеле. Она верила каждому вздоху, каждому слову, каждому звуку и жесту блондинки. А та послушно, словно верный щенок, ждала ее у порога, чтобы лишь подставить свое уютное до невозможности плечо и заключить родного хозяина в объятия. Эмма добровольно вложила в маленькие ладони Королевы свое светлое сердце. И те не удержали. Уронили, разбили, словно старую елочную игрушку, неудачно размещенную на игольчатой ветке. И никто не стал собирать осколки. Через них Реджина смело перешагнула, держась за руку разбойника. Она снова возвела свою крепость вокруг себя, на сей раз окрестив ее "истинной любовью". Реджина позволила себе растворяться в объятиях Робина. Позволила ему любить себя. Позволила предсказанию о мужчине с татуировкой льва сбыться. И снова лишь стеклянное безразличие в карих глазах, смотрящих на девушку со светлыми, солнечными локонами. А разбойник так и не понимает, почему ночами Реджина неразборчиво шепчет чье-то чужое имя. Не понимает, почему на полке в кухне стоит банка с какао. "Это для Генри", - говорит она, но так и не варит для мальчика его любимый напиток. Не понимает, почему где-то в гостевой комнате Миллс так и не перестелила кровать. А она ведь просто пахнет тем желанным, что она отодвинула на второй план, тем, что теперь так далеко. Эмма больше не цепляется в отчаянии за воспоминания, она плывет по течению, разрешая пирату касаться себя. Разрешая ему распускать руки и целовать ее в щеку, неприятно прислоняясь к нежной коже щетиной. Она не может привыкнуть к бесполезному обрубку с крюком, что у него вместо руки, но это лучше, чем собственными ладонями успокаивать жар внутри себя, а после плакать в подушку, не в силах забыть назойливый образ брюнетки. "Так лучше", - мысленно в унисон повторяют женщины, мимолетно встречаясь взглядами. "Я бы все равно все разрушила", - вторят души в голос. "Это неправильно", - болезненно кричат глаза. "Позаботься о нашем сыне", - проступает на запястье Реджины. Губы открываются в безмолвном крике, ногти царапают вены на руке, где теперь чернеет надпись, буквы горят адским пламенем, прожигая легкие до основания и не давая Реджине выпустить ядовитый воздух. Из ее нутра вырывается вопль отчаяния, выскочивший, словно пробка из бутылки. И все ее чувства льются рекой, опустошая ее до капли. Чьи-то руки обхватывают ее за плечи, чей-то голос пытается нашептать слова любви, чьи-то пальцы оглаживают запястье. - Не трожь, разбойник, - холодный, словно сталь, голос Миллс отталкивает мужчину. А на запястье Робина появляется жгучая фраза Реджины. - Что… - непонимающе удивляется Робин, на чьих глазах вдруг тоже проступают слезы. Он смотрит на безжизненное тело Спасительницы, смотрит на сгорбленную черную тень, которую он любил называть Джиной, смотрит на свое запястье, на котором саднят мертвецки холодные слова. - Что произошло? Воздух вдруг тяжелеет настолько, что становится сложно даже стоять. Разбойник падает на колени рядом с Королевой и вдруг все понимает. Ему обо всем рассказывают золотые волосы, окропленные кровью и небрежно разбросанные в стороны, тонкие пальцы дрожащих рук, которые несвязно перебирают пшеничные локоны, и красные губы с неаккуратным шрамом, которые теперь никогда не потянутся уголками вверх. Джина, которую он полюбил, теперь лежит рядом со Спасительницей таким же хладным телом. Черная тень, сидящая рядом с ним вдруг подает голос. И голос этот слишком колкий, слишком холодный и горячий одновременно, слишком пугающий. - Это ты виноват. Реджина не помнит, что было дальше. Не помнит, как раздирала на кусочки кожу на своем запястье собственной магией, не помнит, как Робин - обычный человек, чья душа теперь тоже больше похожа на старую разбитую вазу - пытался успокоить ее, несмотря ни на что. Не помнит, как Генри плакал на ее плече. Она не помнит похорон, которые проходили в самый холодный день осени, не помнит слез, которые резали кожу, словно ледяные осколки каждую ночь, не помнит, как начала засыпать только в той самой комнате, где она так и не перестелила белье. - Когда ты последний раз ела? - слышит она, когда разбойник снова приходит навестить ее. Она не помнит. Она помнит только яркое сердце Эммы и то как оно медленно потухало, так и не успев снова собраться из осколков. Никто не понимал, почему Робин начал носить кожаные браслеты, которые разлюбил еще в молодости. Никто не понимал, почему Королеву больше не видно на улицах города. Никто не понимал, как же так получилось. Робин много слышал об истинной любви, считал, что это всегда о двух людях, которые готовы прожить всю жизнь вместе, скрепляя сердца и души воедино. Отчасти он был прав, но даже не догадывался, что то, что он считал своей половиной сердца Королевы - не было даже малой его частью. Ее сердце - полностью, целиком, до последней крупинки - всегда принадлежало Спасительнице, а ему был уготован лишь кусочек души, которую его Джина ему подарила по закону «истинной любви», словно послушному псу скидывают кости после обеда. Ведь так предсказала сама судьба. Это понимание жалило больнее кинжала. И лучше бы он умер в той битве, лучше бы его запястье осталось нетронутым. Лучше бы ее запястье осталось чистым. В гробу в тот самый холодный осенний день лежало лишь одно тело, но рядом с ним под землей ютились еще двое - два сердца: одно - разбитое на множество кусочков черное, словно обгоревшие угли, а другое - тихое и смиренное, которое похоронил рядом отважный разбойный пес.