В ритме ночи

Кино — Пачка сигарет «Россия… Как же много связано с этой холодной, суровой и по своему красивой страной… Совсем недавно я смогла вырваться домой, в Америку, в Готэм, но вот я снова тут. Эта страна как магнит, она тянет тебя обратно. И чем дальше бежишь — тем сильнее тебя тянет. И я тоже вернулась…»       Вика сидела на крыше большого здания, напоминающего замок, и снег падал с серого неба крупными хлопьями. Он кружился и кружился, плавно опускаясь на схваченные в пучок волосы, огромную, старую незастегнутую куртку, раскрасневшиеся от мороза пальцы…       Вика расположилась на коньке крыши свесив ноги вперед, слегка ими покачивая. Она выдыхала облачка пара. Взгляд был затуманен, она вспоминала тяжелые, порой грустные, моменты ее жизни в этом самом здании. Неловко засунув руки в карманы, в надежде согреться, она нащупала примятую пачку сигарет и зажигалку. Вытащив их из кармана, какое-то время просто смотрела на них мутным взглядом. — Хех… Давно я не курила… Думала бросить по приезду в Готэм… Но раз уж я дома… — Прошептала она и грустно усмехнулась.       Слегка онемевшими пальцами она вытащила сигарету и долго чиркала зажигалкой. Наконец закурив, она бросила пачку и зажигалку обратно в карман, а сама чуть откинулась назад, выдыхая дым сквозь сжатые зубы. Она вспомнила Киру.       Они много пережили вместе. Не только грустного — были и веселые моменты. Вика улыбнулась, так и не выпуская сигарету из зубов. Еще одна затяжка.       Маленькая, необычайно красивая девочка. Золотые волосы, васильковые глаза. Она пришла к ним на порог пять лет назад. Она была одета в валенки на два размера больше и огромную, драную мужскую куртку. Голову прикрывал старый, проеденный молью платок.       Директриса приказала отогреть ее и накормить. С тех пор она поселилась с ними под одной крышей. Маша, а именно так звали девочку, ушла из маленькой деревушки в семь дворов, где после смерти родителей жила с бабушкой. Ее отца задрал медведь, когда он, пьяный в стельку, пошел с другом в лес, и провалился в медвежью берлогу. Мать умерла когда Маше было шесть. Она замерзла насмерть, по дороге из соседней деревни домой. Засиделась у подружки-торговки и идя домой попала под снегопад, заблудилась и замерзла насмерть. Маша осталась с бабушкой, но и та как раз скончалась неделю назад. Маленькую девочку никто не хотел брать к себе. И, взяв бабушкины валенки, отцовскую куртку и мамин платок, она ушла куда глаза глядят.       Маша оказалась доброй и ласковой девочкой. Она была такой хорошей, что остальные воспитанники просто представить себе не могли, что бы она вела себя так же, как они. В ее присутствии гасили сигареты, отставляли бутылки, сводили ругань на нет. Маша была солнышком интерната. Ее любили, подкармливали. Сбегая за выпивкой или сигаретами всегда покупали ей что-нибудь сладкое.       Маша была очень доброй девочкой, и собственная судьба точила ее изнутри. Виня себя в смерти мамы и бабушки, думала, что это она виновата. Это самобичевание и свело ее в постель. Через год ее пребывания в интернате она слегла. Неделю промучившись с горячкой, бредя и крича, на восьмой день ей стало вроде бы лучше. Вика как раз пришла навестить ее и принести скопившиеся гостинцы. Сидя у кровати Маши, глядя на ее бледное, осунувшееся личико и тонкие ручки, она слушала ее слабый, почти старческий голос: — Я… Я не смогла… Мне стоило пойти вместо… Мама… Вик… Кем ты хочешь стать? — Этот вопрос, отличавшийся от ее обычного в эту неделю бреда, и такой неестественный в этой ситуации, вывел Вику из равновесия. — Я? Не знаю — Скажи мне, это важно. Безумно… важно… знать кем хочешь быть… А то можешь не успеть… Я вот… просто хочу спасти дорогих мне людей… И все…       Сказав это, Маша уснула. Вика тогда не придала особого значения ее вопросу. Она радовалась, что Маша спокойно спит, без лекарств и уколов. Но через два дня Маша умерла. Ее кончину оплакивал весь интернат. Была зима, и могилу рыли по шестеро, сменяясь каждый час. Земля была промороженная, твердая и сухая. Вика помнила горящие щеки, стертые руки, холод и жар, смешивающиеся в теле. И тишину, нарушаемую лишь стуком и скрежетом лопат. Через полтора дня могила была готова, и они прощались с Машей в большом вестибюле, за неимением церкви. Тяжелое молчание висело над процессией одетых в черное детей, подростков и взрослых. Они шли без курток, и молча сменялись у гроба. Потом долго стояли у ямы. Потом закапывали. Сколоченный из двух старых досок крест и дощечка:

Маша ? г—2009г Мы любили тебя, Покойся с миром.

      Вика содрогнулась. Глубокая затяжка.       А еще Максим. Юркий, веселый пацан, заядлый матерщинник и курильщик, любивший не сколько выкуривать, сколько сжевывать сигареты, ее ровесник. Они попали в один взвод. Максим был балагуром, головной болью сержантов и офицеров. С вечным шилом в заднице, задорно смеясь и отпуская колкие шуточки, он шел плечом к плечу с ней. А потом его не стало. Погиб. Бесславно канул в лету на задании. Из-за халатности командующего состава, отряд попал в засаду, враг загнал их в ущелье. Выход был отрезан. С одной стороны завал, с другой — пулеметчик, с полными лентами. Максим подобрался к нему почти вплотную, но патронов у него не осталось. Товарищи прятались за выступами и редкими корягами, помощи не было. Пулемет изредка расчерчивал землю рядом с чьей-то ногой, проходился по хрупким укрытиям солдат. Отчаянно кинувшись к пулеметчику, Максим словил очередь в живот. Но он успел вогнать нож в глаз врагу. Погибли оба. Остальные в отряде выжили. Его смерть, как и саму ошибку руководства замяли. Его некому было искать, и его никто не ждал. Еще одна затяжка. Вика грустно покачала головой. Почему все умирают? Ее память хранила много имен. Какими-то она дорожила, храня в самом укромном и теплом уголке сердца, какие-то она ненавидела. Были и такие, вызывавшие в ней чувство жестокого удовлетворения.       Кто-то из них погиб или умер, как Маша и Максим, кого-то она убила сама. Но имена оставались. Не было могил, люди забыли их лица. Но имена жили в ее памяти.Она снова затянулась. Маша. Максим. Кира. Вика поняла, что от сигареты остался только фильтр. Пепел осыпался на белый снег, выделяясь своей грязной серостью. Еще одна сигарета оказалась в ее зубах, огонечек подпалил белый кончик. На память пришли ее дни в Готэме. Они были довольно насыщены. Дэмиан… Оса… И этот рыжий… Они приехали сюда. Им нужно поскорее закончить с этим делом. И тогда можно будет снова уехать, убежать. Но сначала… Вика выпрямилась. Шагнув в сторону, она съехала по наклонной крыше и перепрыгнула на большое дерево. Ветка дрогнула под ее весом, сбрасывая пушистую шапку снега. Вика взмахнула руками, ища равновесие. Потом спрыгнула на землю. Засунув руки в карманы она пошла сквозь снег в лес.       На небольшой поляне, в центре, стоял покосившийся, уже поросший лишайником, крест. Обопрясь на ствол дерева у края поляны Вика долго смотрела на этот крест. Сейчас, зимой, он был почти полностью скрыт под толстым снежным покровом, но черная вершина его, жутким напоминанием восставала над девственно белой поляной.       Выплюнула сигарету, вкрутив носком ботинка бычок в снег, она подошла к кресту. Постояв еще немного, она шепнула: — Героем. Ты ведь это хотела услышать, Маш…       Потом резко развернулась и зашагала к интернату. Там, в теплой комнате у директрисы, на старых скрипучих диванчиках, сидят ее напарники, ее новые друзья. Они пьют чай и едят овсяное печенье. Они разговаривают. Они смеются. Они живы. Они дороги ей.

И она сделает все, чтобы они продолжили жить.