Сокровище

Курапика бессчетно пытается определить, кому принадлежат возвращенные глаза. Разделенные по одному, давно залитые прозрачным, будто воздух, формалином. Идентичные, как на подбор. Если всмотреться, то сразу же начинает казаться, что они до сих пор полны эмоций: боли, ужаса, безысходности. — Матушка... — ищет Курапика, скользя пальцами по теплеющему от прикосновений стеклу. — Отец... С языка соскальзывает целая вереница имен. — Пайро... Курапика доподлинно знает — Пайро пока еще нет среди длинной череды банок. Сведения о судьбе остальных же настолько размыты, что сколько бы Курапика не пытался, он все не в силах отличить глаза отца или матери. Лишь только анализ был бы способен доподлинно распознать принадлежность глаз определенному человеку. Но вскрывать с этой целью далекую могилу, в которой спят мертвые сородичи, Курапика не смеет. Да и какому ученому можно в этом мире доверить исполнение подобной работы? И глаза, стоящие целое состояние, и грустную историю их владельцев. Любой чужой предаст, наживется на наивности, разве нет? В таком случае, лучше уж самому. Все — самому. Только вот, кажется, напрасно Курапика трясется от усилий, часами напрягая свой собственный взгляд. Иначе почему ему начинает казаться, что каждый из алых глаз смотрит с сочувственной нежностью, с грустной лаской? — Матушка, — повторяет, почти зовет Курапика, пытаясь припомнить родное лицо. Но даже его нежная красота истлела в памяти. У Курапики остались только глаза. Им он и жалуется, что весь мир — банка, под куполом которой ужасно тесно. Жалуется на то, что совершил, почти не веря, что и вправду сам когда-то делал это: пользовался положением, лгал, крал, предавал, убивал. Он жалуется на грустную женщину с печальным и нежным взглядом, погибшую по его вине. Спрашивает, была ли она причастна к убийству клана Курута. Немые глаза сочувственно подтверждают почти живым блеском, и жизни в них, похоже, даже больше, чем в самом Курапике, все существование которого было оправдано местью. А смех друзей, а удовольствия, а стремления — они все за пределами банки и должны оставаться там. Мертвые должны лежать в могилах, ведь так? Та женщина убила его родных. Курапика убил ее, а она, уже будучи мертвой, сейчас убивает Курапику. Все справедливо. Курапика на самом-то деле ценит справедливость превыше многого. Курапике все сильнее кажется, что ему самому правильно будет исчезнуть, сменив стеклянный купол на узкий прямоугольник земли. Немые глаза подтверждают. Курапика не спешит схоронить их. Как и себя. Может быть, не все еще кончено. Глаза подскажут — как дальше жить. Вон какие в них переливы, в такой игре оттенков определенно есть что-то, способное указать. И не зря Курапика проводит здесь все свободное время, не зря шепчется, задает вопросы, вслушиваясь в тишину в поисках ответа. Иногда начинает казаться, что он знает, для чего коллекционерам так сильно нужны алые глаза. Вот только для Курапики они — все еще семья. И никто больше не получит ее: ни люди, ни земля, никто... Никто не виноват, что этот мир жесток — он уже был таким, когда родились Курута. Курапика всего лишь играл по чужим правилам, и раз даже глаза мертвых до сих пор живы, то ему совсем не обязательно чахнуть от раскаяния. Тем более, если где-то тут, совсем рядом, матушка и отец, и братья, и... И никто не посмеет снова разлучить их. Немые глаза подтверждают, Курапика явно читает в них одобрение. Однажды он слышал где-то: если долго любоваться чем-то удивительным — печаль отступает. Ему почему-то все чаще кажется: красные глаза — одна из самых прекрасных вещей на свете.