(Не)найденный некролог

Вашингтон — не тот город, где тяжкие преступления происходят каждый день и на них уже перестают обращать внимание. Особенно если это преступление — исчезновение трёх полицейских. Копы не должны пропадать даже к востоку от Анакостии, даже в таком откровенно паршивом районе, как Восьмой. Заместитель директора ФБР Уолтер Скиннер вызвал Скалли и Малдера и вручил им тоненькую папку. Выражение его лица было — мрачней некуда. — Это не к добру... — пробормотал Малдер. Скалли удивлённо на него покосилась, раскрыла папку и воззрилась на Скиннера. — Три пропавших полицейских? Вы уверены, что это по нашему профилю? — А когда можно быть полностью уверенным, что по вашему профилю, а что нет? — парировал Скиннер. Скалли держала лицо, хотя ей очень хотелось поморщиться. Исчезновение копов плохо уже само по себе, а идея привлечь к делу Малдера делала это исчезновение угрозой всенационального масштаба. Особенно учитывая, что дело происходило в Вашингтоне. Малдер бесцеремонно отобрал у Скалли папку, рассеянно её пролистал, затем опомнился и вернул. Скалли вздохнула и продолжила чтение. Всё началось с полнейшей чепухи — один из социальных квартиросъёмщиков перестал платить государству. Точнее, одна: Клементина Октавия Копелли, пятидесяти трёх лет от роду, белая, замужем, проживающая по Девятнадцатой улице. — Очередной паблик хаузинг, — пробормотала Дана. Малдер и Скиннер, не сговариваясь, кивнули. Паблик хаузинг, так называемые «общественные дома», построенные на средства города, сдавались внаём бедноте, и оплата за них не должна была превышать тридцати процентов дохода квартиросъёмщика. На длинной Девятнадцатой улице таких домов хватало. Белая в Восьмом квартале, где ютилось девяносто процентов чернокожих Вашингтона, сама по себе была явлением редким, но не удивительным. Замуж Клементина Копелли вышла рано, образования толком не получила, первого ребёнка родила в восемнадцать, второго — в двадцать три. Сейчас жила одна: муж, каменщик довольно низкой категории, года три назад куда-то съехал. Быть может, поехал искать работу во Фриско или Большое Яблоко. Признаться, он изрядно обрадовал этим полицейский участок Восьмого района: ранее в этот дом с регулярностью раз в пару месяцев вызывали полицию — мистер Копелли любил выпить, а по пьяни частенько распускал руки. Дети покинули родительский дом ещё раньше, с матерью связь, по всей видимости, не поддерживали. Сама миссис Копелли подрабатывала в столовой Начальной школы Орр, огромном треугольном здании с узкими окнами-бойницами и внутренним двориком-колодцем. Числилась там на неплохом счету, были, конечно, мелкие прегрешения, но ничего особенного. Одинокая пожилая женщина, живущая в арендованной у государства квартире. Скалли видала таких, жильё было их основной крепостью, а страх оказаться бездомной — последним рубежом. Если они прекращают платить, это обычно означает одно. — Когда сообщили о смерти миссис Копелли? — О смерти не сообщалось, — голос Скиннера был неестественно спокойным. — К миссис Копелли приехали представители жилищного отдела администрации Нью-Йорка, но она им не открыла. Они могли бы, конечно, взять ордер и взломать дверь, но предпочли сбагрить эту радость полиции. В квартиру отправили двух патрульных офицеров: Сюзанну Башунагу и Аарона Назарета. Аарон, к слову, был местным и дорожку к миссис Копелли знал неплохо, бывал у неё, когда муж буянил. Патрульные зашли в квартиру... и всё. — В смысле, «всё»? — нахмурилась Скалли. — В смысле, всё, — развёл руками Скиннер. — Больше они на связь не выходили. — Хорошо, а что произошло, — Малдер сверился с делом, — с сержантом Фрэнком Говардом Макгаферти, сорока семи лет от роду? Скиннер поморщился: — Самодеятельность с ним произошла. По сведениям Отдела внутренних расследований, у него был роман с патрульной Башунагой, и когда она перестала отвечать диспетчеру, сержант Макгаферти самовольно оставил полицейский участок и отправился проверять место, откуда Башунага и Назарет последний раз выходили на связь. Там ему указали на дверь миссис Копелли, он зашёл... собственно, тоже на этом всё. Агент Скалли лишь покачала головой. А Малдер не унимался: — Ну ладно, где спецназ? Почему эту квартирку не взяли штурмом, разнеся по дороге половину Девятнадцатой? — Потому что я забрал дело, — строго ответил Скиннер. — И отдал его вам. Это ни разу не похоже на разборки наркоторговцев с копами. Это вообще ни на что не похоже. У одного из местных отобрали полароидный снимок — вот, глядите! Снимок был нечётким, но массивную фигуру сержанта Макгаферти, застывшую в проёме сломанной двери, вполне можно было разобрать. А над ним... Скалли пригляделась, затем озадаченно моргнула: — Это бумажные самолётики? — Или что-то в этом духе. Парень, снимавший это дело, скурил изрядный косяк, так что сами понимаете цену его показаниям. Но он клянётся, что видел, как сержанта Макгаферти убило пачкой газет. — Замечательно, — вздохнул Малдер. — А Микки-Маус рядом не пробегал? — Может, и пробегал, но парень его не видел. А сержанта видел. И пачку газет. И самолётики, от которых сержант яростно отбивался. — Показания наркомана... — покачала головой Скалли. — И фотография, — Скиннер ткнул пальцем в размытое изображение сержанта Макгаферти. — Поэтому сначала в эту квартиру зайдёте вы. Ну а если вас пришибёт эскадрилья бумажных бомбардировщиков, тогда уже выдвинем войска ПВО, танки и ядерные ракеты средней и малой дальности. Исполняйте приказ. Скалли кивнула. Выдвинулись не сразу — по дороге Малдер заскочил в полицейский архив и перетряхнул там информацию на чету Копелли. Информации было не густо, и оригинальностью она не отличалась. Обычные пьяные дебоши. — Что-то там явно случилось, — сообщил Малдер. Скалли лишь тайком закатила глаза к небу. У Фокса Малдера на каждый чих имелась своя завиральная теория, включающая зловещих мертвецов, инопланетное правительство и тайно тестируемые на приговорённых к смертной казни неизлечимые вирусы. Иногда эти три пункта пересекались, иногда к ним добавлялся ещё пункт-другой. — И что именно, по твоему мнению? — Да понятия не имею, — обезоруживающе улыбнулся Малдер. — Вот на месте и узнаем. Машина въехала на Мост Одиннадцатой улицы. Параллельно тянулась авеню Мартина Лютера Кинга. Скалли натренированным взглядом отметила развязных чернокожих ребят, слоняющихся туда-сюда с независимым видом через примерно одинаковое расстояние. Пушеры. Мелкие торговцы наркотой и большая беда Восьмого квартала. Впрочем, философски подумала Скалли, когда они свернули на Кэлинвортс-авеню, всё не так уж плохо. То тут, то там простые жители Вашингтона незамысловато радовались жизни и погожему сентябрьскому деньку. Вот толстая негритянка криком собирает непутёвое семейство у машины, а три её отпрыска в майках и шортах восторженно носятся рядом. Пожилой негр у двери хохочет, козырьком приложив руку ко лбу, и, может, сам бы тоже побегал вокруг жены, но годы уже не те. Остаётся лишь любоваться на бесчинства младшего поколения. Вот двое беседуют у невысокой — обоим по колено — чугунной оградки. На одном неоново-зелёная жилетка уборщика, напяленная прямо на голое тело, и подвёрнутые до колен трёпанные жизнью джинсы, другой одет в синюю робу, видимо, только что оттрубил смену на песчаном карьере неподалёку. Лица их спокойны и благостны, белозубые улыбки искренни, а руки так и мельтешат в воздухе, придавая разговору дополнительную глубину. А вот влюблённая парочка — ну с этими всё ясно, не замечают никого и ничего. Малдеру пришлось дважды им посигналить, чтобы перешли наконец дорогу и продолжили целоваться уже на той стороне. Жизнь продолжается, пускай кто-то в эту самую минуту и горюет по погибшим полицейским. Скалли вновь нахмурилась, возвращаясь к проблемам сегодняшнего дня, отпустившим её на пару минут. Что же всё-таки случилось на Девятнадцатой в доме миссис Копелли? Теории Малдера — это, конечно, мило, но внятного расследования на них не построишь. По мере продвижения к Девятнадцатой полицейских машин, припаркованных к обочинам, становилось всё больше, и Фокс Малдер даже обменялся кивками с несколькими знакомыми. Копы, разумеется, хотели знать, что случилось. Но в отличие от героев сериалов, лезть и героически сражаться с непонятной гадостью они абсолютно не желали. Вот, пусть умники из ФБР сначала попробуют, им жалованье побольше, чем рядовому патрульному, каждый месяц выплачивают, им и рисковать. Паблик хаузинги на Девятнадцатой (как, впрочем, и во всём Восьмом квартале) делились на два типа. Первый — обычные трёх-четырёхэтажные белые панельные или красные кирпичные дома. Вторые были длинными и двухэтажными, разбитыми на небольшие квартирки с отдельным входом. На первом этаже, как правило, помещались кухня с гостиной, на втором — одна или две спальни, в зависимости от стоимости дома. Дом миссис Копелли относился ко второму типу. Скалли по долгу службы приходилось бывать в таких паблик хаузингах, и она знала, что комнатёнки там крохотные, полы и лестница всё время скрипят, электропроводка барахлит, а то, что течёт из крана, можно выпить только зажмурившись и зажав нос. Государство не слишком-то заботилось о своих квартиросъёмщиках. Но и здесь люди умудрялись как-то пытаться разнообразить быт. Кто-то приколачивал к двери резной козырёк, кто-то разбивал в своём микроскопическом дворике крохотные клумбы в горшках. Жильцы первой квартиры в доме миссис Копелли, к примеру, выкрасили свои стены в нежно-голубой цвет, разительно отличающийся от общей красно-бурой кирпичной гаммы. Миссис Копелли жила на другом конце дома, в четырнадцатой квартире. Она не была украшена ничем. Плотные тёмные шторы закрывали окна. На крыльце скопилась пыль, в которой отпечатались следы полицейских ботинок. Малдер вздохнул и, кажется, удержался от ругательства. — Ну что, заходим? Скалли кивнула. Малдер распахнул дверь и тут же поморщился: из узкого коридора довольно явственно тянуло гнилью. Держа пистолеты наготове, они вошли в квартиру, и дверь, хоть они её и не захлопывали, закрылась сама, словно отрезая путь к отступлению. Скалли сердито прикусила губу: вот лезут же в голову всякие глупости! Это общение с Малдером так сказывается. — Электричество не работает, — тихонько сообщил Малдер. — Неудивительно, — отозвалась Скалли. — Синдром патологического накопительства во всей красе. Коридор практически заполонили коробки, в которых пылились газеты. В узкий проход едва-едва можно было протиснуться поодиночке. Заглянув в дверь, ведущую в кухню, Малдер поморщился; Скалли чувствовала это даже в темноте. — Там... тоже газеты. — Ясно. Где эта чёртова лестница наверх? — А чтоб я знал... Коридор казался ужасно длинным. Чувства обманывали Скалли: ей чудилось, будто они с Малдером прошли уже как минимум километр. Коробки закончились, и теперь газеты лежали тюками, обмотанными клетчатой бумагой, надорванной тут и там. Видимо, клетчатой бумаги хватило ненадолго: дальше по коридору валялись пачки газет, попросту обвязанные верёвкой, а там дошёл черёд и до грозно кренящихся кип, опирающихся друг на друга, громоздящихся до самого потолка. Ни малейшего следа пропавших полицейских. Но ведь запашок откуда-то идёт, да и как можно спрятать труп там, где яблоку негде упасть? «Завалить газетами», — подсказал внутренний критик. Скалли резко выдохнула, устало потёрла переносицу и замерла. Коридор раздвоился. Ну где-то же должна находиться эта проклятая лестница! Скалли отвернулась от напарника, тщательно освещая газету за газетой, газету за газетой... Почти все они были открыты на странице, посвящённой некрологам. Безбрежное море некрологов. Можно подыскать подходящий символический ряд... — У меня здесь труп, — глухо сообщил Малдер. Скалли развернулась, сделала несколько шагов вперёд и заглянула Малдеру через плечо, насколько позволяли завалы хлама. Когда-то здесь было окно. Впоследствии хозяйка забросала его пачками старых газет, но сквозь щели между покосившимися кипами просвечивало солнце. Достаточно солнца, чтобы, подсветив себе фонариками, спецагенты могли разобрать, что впереди. Комната — видимо, они всё-таки дошли до гостиной. Ни стола, ни стульев, но хоть какой-то просвет среди бумажных завалов. По крайней мере, можно встать вдвоём, плечом к плечу. В конце этого огрызка свободного пространства находилось тело женщины с седыми волосами. Точнее, там была мумия в ситцевом халате — синем, на котором прыгал кролик Феликс со своим вечным клетчатым чемоданом. Мумия сидела, опираясь затылком на заваленный хламом подоконник. Кажется, она улыбалась высохшими, впалыми губами, но в этом Скалли была совершенно не уверена. Верхняя часть черепа мумии была отрезана и почти отделена от остальной головы. Скалли часто видала подобное в морге: во время вскрытий патологоанатом таким образом доставал мозг. Немного похоже на специфическую шкатулку. Только вот вместо мозга из черепа росло странное серое дерево из скрученных между собой фраз. Скалли могла разобрать лишь отдельные «в памяти нашей», «скорбящие», «вечно»... На стволе слов было и вовсе не разобрать — серый монолит, немного истёршийся и пожелтевший от времени, будто старые газетные страницы. Ветви дерева терялись на потолке, который внезапно показался Скалли чересчур высоким. «Это невовремя проснувшаяся фобия, — твёрдо сказала себе Дана, — сразу по возвращении отсюда стоит сходить к психологу». Не обращать внимания на растущее из головы трупа дерево оказалось сложно, однако если сосредоточиться... Да, если сосредоточиться и направить луч фонарика чуть ниже, то можно обнаружить по-настоящему важное: женщина держала в иссохших руках череп. Во лбу черепа красовалась дыра. По-видимому, достаточно крупный калибр. Малдер откашлялся. — Похоже, тут не надо проверять, мертва миссис Копелли или нет. — Это может быть и не миссис Копелли, — Скалли осторожно сделала несколько шагов по направлению к женщине. Дерево зашевелилось, в глубине квартиры что-то загудело, словно линия электропередач под хорошим напряжением. Галлюцинации или реальность? Хороший вопрос. Ещё один шаг. Всего один. Малдер издал предупреждающий возглас, но было уже поздно: ветви газетного дерева начали лихорадочно метаться по стенам комнаты, и что-то острое царапнуло Дану по щеке. Она увернулась и тут же вскрикнула от боли: в руку вонзился небольшой бумажный самолётик. Дёрнувшийся луч фонарика высветил на крыле обрывок фотографии и остаток надписи: «...любим, скорбим». Скалли дёрнулась и, не разбирая дороги, бросилась к дверям. Почему-то показалось, что обратный путь занял намного меньше времени, чем дорога к трупу. Наверное, просто они с Малдером слишком долго блуждали в бумажных завалах. Позади слышался характерный топот — Малдер не отставал ни на шаг. Вот и хорошо, подумала Скалли, распахивая дверь... и застыла на пороге. Не успевший замедлить хода Малдер врезался в неё, и они оба вывалились на Кладбище Конгресса. Вдали виднелась тонкая линия Потомак-авеню с редкими машинами на ней. Реку Анакостия за деревьями видно не было, но мост Соуза нависал над ней, будто зловещая стальная радуга. День выдался ясным, и таблички на могилах выблёскивали бронзой, латунью и медью. Что-то в происходящем было неправильным, но Скалли никак не могла разобрать, что именно. Малдер откатился от неё, и она сумела встать. Очередной бумажный самолётик срикошетил от каменной надгробной плиты и спланировал к её ногам. Скалли в панике огляделась. Бумажные птицы с острыми клювами, несущие на себе обрывки уведомлений о безвременной кончине, выныривали из темноты распахнутой двери. Казалось невероятным, что квартира, где жила миссис Копелли, распахивает двери прямиком на кладбище. И где окружающие дома? Вот она, неправильность! Девятнадцатая улица вообще на другом берегу Анакостии! Они никак не могли выбежать на Кладбище Конгресса! Следующий вылетевший из дома миссис Копелли самолётик врезался Скалли прямо в грудь. Дана покачнулась. Казалось, раскалённая игла прошила её до самого позвоночника. Шатаясь, она сделала несколько шагов назад, споткнулась и чуть не полетела в свежевырытую могилу. Отпрянув, Скалли упала на четвереньки и оказалась нос к носу с собственной фотографией, выбитой на белой эмалевой табличке. «Дана Скалли, агент ФБР». Дата рождения верная, дата смерти — сегодняшний день. Рядом виднелась ещё одна пустая могила, и Дана не сомневалась, для кого она вырыта. Взгляд её скользнул дальше. «Фрэнк Макгаферти, сержант полиции города Вашингтон», «Сюзанна Башунага», «Аарон Назарет»... Помним. Любим. Скорбим. Всё как положено. И лепестки от свежих цветов, затоптанные десятками форменных башмаков. Когда Дана Скалли займёт положенное место, на её гроб тоже бросят свежие цветы. А потом могилу навсегда зароют, и вряд ли кто-либо, кроме кладбищенских работников, станет посещать её... Не иначе как чудом Дане удалось увернуться от ещё одного самолётика. На это ушли последние силы. Она распласталась на тёплой, нагретой солнцем земле и всё пыталась проанализировать происходящее. Если это сон, то ведь можно проснуться, правда? Ведь правда же? — Тут требуется другая надпись, Скалли, — голос Малдера заставил из последних сил повернуть голову. — Что-то более... проникновенное. Обидно, когда некрологи настолько бесчувственны. Малдер стоял и улыбался. Из глазницы его торчал бумажный самолётик, а в отглаженном костюме слева зияла огромная дыра, и кровь настолько пропитала пиджак, что падала с левой полы на землю. Обломки рёбер белели посреди свежего мяса. В руках Фокс Малдер держал кулёк, свёрнутый из старой газеты. В нём пульсировало ярко-красное человеческое сердце. Человек с такими травмами не мог стоять и разговаривать, это Дана Скалли знала абсолютно точно. — Ты ничего не знаешь, — махнул рукой Малдер, и брызги от окровавленного кулька попали Дане на щёку и на ворот блузы. — Например, ты не знаешь, что будет написано на твоей могиле. В газетах, конечно же, сообщат о трагической потере. Да вот, сейчас я тебе прочту... Он вытащил из глаза самолётик — по щеке потекла белёсая жидкость — и неторопливо развернул его. — Дана Скалли, — начал он, — родилась 23 февраля 1964 года. Закончила университет штата Мэриленд... Сознание Даны уплывало вслед за строчками, боль в сердце становилась всё сильней и острей. Так не должно было быть, симптомы отличались от всех, которые Скалли когда-либо изучала, но почему-то она не сомневалась: её сердце скоро взорвётся. Самая абсурдная теория изо всех возможных... и вскорости агент Скалли узнает, окажется ли эта нелепица правдой. По кладбищу пробежала волна дрожи. Могилы искривлялись, неподвижные лица на них исказила судорога. Ага, стало быть, начались галлюцинации... Потому что как иначе объяснить, что вдоль стройного ряда надгробий идёт, пошатываясь, ещё один Малдер, с перепачканной грязью щекой и каким-то листом в руке? Вот он остановился и, откашлявшись, начал читать: — Миссис Клементина Октавия Копелли. — Что случилось? Почему первый Малдер остановился на полуслове, а кровь на его пиджаке потекла в обратную сторону? — Была пятой дочерью в семье эмигранта Антонио Серджио Гвальярди и его супруги Франсины. В возрасте шестнадцати лет вышла замуж за Бернардо Михаэля Копелли, каменщика. Самолётик, непонятным образом снова оказавшийся в глазу, начал извиваться, словно живой, налился свинцово-стальным блеском. По лицу Малдера-первого пробежали сполохи, какие бывают, когда поджигаешь спичку и бросаешь её на небрежно смятую газету. Затем первые робкие язычки пламени проделали дыру в его щеке, показавшись между обугленными краями. — Жизнь миссис Копелли сложилась тяжело, — продолжал тем временем читать второй Малдер. — Муж относился к ней неоправданно жестоко, но она продолжала исполнять все обязанности жены и матери до тех пор, пока однажды, во время очередной ссоры, не застрелила мистера Копелли, защищаясь от его агрессии. Голова первого Малдера уже полыхала вовсю, пламя вырывалось из пустых глазниц, носа и рта. Самолётик оплавился и серо-свинцовой слезой стёк по обгорающей щеке. Ещё один самолётик завис в воздухе прямо над вторым Малдером, но атаковать пока не пытался. — С тех пор, — голос второго Малдера стал торжественно-грустным, он говорил нараспев, как рассказывают страшные сказки, — жизнь миссис Копелли превратилась в ад. Возможно, она и раньше страдала психическими расстройствами, но сейчас они проявились особенно остро. Она уложила тело супруга в спальне и стала ждать, когда же об этом напишут в разделе некрологов. Должны были написать, ведь полиция всегда находит убийц! Но шли годы. Долгих три года к миссис Копелли никто не приходил. И вот в середине мая она умерла. Ноги первого Малдера подломились. Он стоял на коленях и пылал, а затем его голова беззвучно взорвалась и рассыпалась облачком праха. — Мы будем помнить миссис Копелли, — плыл над растекающимся туманом кладбищем голос второго Малдера. — Она прожила нелёгкую жизнь, и да упокоится она с миром! Этот некролог принадлежит ей и только ей! Мы скорбим о миссис Копелли. Прах к праху... Невероятным усилием воли Скалли умудрилась подняться на четвереньки. В нос ей ударил запах пыли — обычная газетная пыль, такой полным-полно в любой библиотеке, — и старой гнили. Что прошло, то быльём поросло. Помним. Пусть не любим, но скорбим. Дана Скалли вновь находилась в квартире миссис Копелли, но чудовищное газетное дерево исчезло. Простая мумия с дырой во лбу. Такой же, как у черепа в её руках. И всё-таки, куда делись трое полицейских? — Вероятно, она застрелилась, — Скалли не понимала, что сказала это вслух, пока ей не ответил Малдер: — Скорее всего. Бедная женщина, читавшая чужие некрологи. Наверное, она при этом задумывалась, обратит ли кто-нибудь внимание, что она убила мужа и умерла, напишут ли о ней вообще... — Или хотя бы навестят? — предположила Скалли. Малдер просто кивнул. Лестница обнаружилась за минуту — пускай она и была завалена газетами, но находилась именно там, где ей и положено было находиться. Мёртвые полицейские, все трое, валялись в одной из спален. — Пистолет, крупный калибр, — Дана Скалли профессионально проверила пульс у всех троих, осмотрела раны. И вздрогнула, обратив внимание на неглубокие порезы. Всё в порядке, они протискивались мимо газет, могли порезаться... В окне пролетел запущенный каким-то мальчишкой бумажный самолётик. — Вполне возможно, тот самый пистолет, который мы нашли на трупе, — согласился Малдер. — Нужно пробить его по базе, у Копелли не было разрешения на хранение огнестрельного оружия. И... знаешь, я думаю, мы здесь больше ничего не найдём. Пошли, уступим место специалистам. Впервые Скалли не хотелось возражать напарнику. Выйдя из дома, она полной грудью вдохнула свежий воздух. Вдали пел об очередных своих бедах Майкл Джексон, мимо проехал полный маленьких пассажиров жёлтый школьный автобус, на балконе четырёхэтажного панельного дома целовались те самые влюблённые, которым сигналил Малдер. Вдали завывала полицейская сирена. Солнце клонилось к закату — похоже, в квартире миссис Копелли они с Малдером пробыли дольше, чем намеревались. Скалли поколебалась немного, а затем спросила: — Где ты раздобыл её некролог? Вопрос показался ей идиотским сразу же, как только он вылетел из её уст. Ну ведь полнейший кретинизм — искать подтверждение собственным галлюцинациям! Но Малдер лишь задумчиво улыбнулся и извлёк из кармана мятый листок бумаги. Абсолютно, буквально девственно чистый листок, явно вырванный из служебного блокнота. — Но как же... Дана Скалли осеклась: Фокс Малдер, продолжая улыбаться, поднёс к листку зажигалку. Бумага вспыхнула, и ветер быстро раздул огонь. А затем листок превратился в пепел, и прах тихо осыпался на землю, к ногам агента Скалли. Ветер понёс его дальше, вдоль по Девятнадцатой, к Вудланду и дальше, в лесопосадки Северного Барнаби. По крайней мере, Скалли хотелось так думать.