Люблю.

— А знаешь, я тебя люблю. Джесси сказал это впервые, когда они с Хандзо в очередной раз выпивали вместе после тяжелого задания. Сердце Шимады пропустило удар. Хандзо мог бы — хотел бы — списать слова ковбоя на пьяный бред, но стакан МакКри был предательски полон, а сам он явно абсолютно трезв. — Нет, правда, люблю. Дышать стало невыносимо трудно. Шимада в голове находил сотни, тысячи трактований этих слов, лишь бы не верить в их очевидный смысл, лишь бы не нырнуть в эту бездну с головой. Но голос Хандзо предательски дрогнул, когда он тихо прошептал: — Ч-что?.. Ковбой, внимательно смотревший на него всё это время, усмехнулся. — Сколько сражаюсь с тобой плечом к плечу — ни разу не видел тени страха на твоём лице. А сейчас ты напуган так, словно увидел что-то сверхъестественное. Да Хандзо и сам догадывался, что выглядит, как идиот. — Впрочем, не парься ты так, — продолжил Джесси, махнув рукой. — Я и не рассчитывал, что ты внезапно проникнешься ко мне тёплыми чувствами. Просто знай, что в мире есть человек, которому ты небезразличен, ладно? А то не могу уже на твою кислую мину смотреть. — Ну так не смотри, — отвернулся Хандзо. — Ты прекрасно понял, что я имел в виду. МакКри встал и направился к выходу. — Ладно, приятель, мне пора. Бывай. Джесси отсалютовал прихваченной с собой бутылкой виски и ушёл, оставив Хандзо наедине с его тяжёлыми мыслями. Лучник ещё долго прожигал взглядом барную стойку, слушая свой бешенный стук сердца и неровное дыхание. В груди болезненно ныло. Чёрт. Если бы Джесси был ему безразличен, всё было бы гораздо проще. Если бы Джесси был ему безразличен, он бы просто смерил ковбоя холодным взглядом, сказал что-нибудь колкое в ответ и жил был спокойно дальше. Ведь это всё — неправильно, ведь это всё — страшно. Ведь счастливая жизнь — не для того, чьи руки по локоть в крови собственного брата, и убеждать себя, что безответные чувства — всего лишь ещё одно наказание за грехи, гораздо легче и правильнее. Ведь Хандзо не любил смотреть на того парня в зеркале, зато — о демоны — до тошноты от переизбытка своих чувств любил Джесси. И, глядя на тлевшую в пепельнице недокуренную ковбоем сигарету, Хандзо уверял себя, что однажды абсолютно точно ему скажет — просто пока не время.

***

— Я тебя люблю. Бесстыдно глядя прямо в глаза лучника. Хандзо поперхнулся саке, который мерно попивал из фляги, наслаждаясь последними часами покоя перед заданием. — В смысле? — Серьёзно, Хандзо? Я думал, ты это уже усёк. — С чего бы мне это усекать? — откашливаясь, прохрипел Шимада. МакКри постучал тому по спине. — Чтоб знать? — пожал он плечами. — Вот если бы я мог, говорил бы тебе это каждый день. Ну, романтика, все дела. Говорил бы с утра, просыпаясь в тёплых объятиях твоих рук, днём, после очередного задания, вечером, выпивая вместе в кабаке, ночью, занимаясь с тобой жарким… — Кхм, — демонстративно громко кашлянул Хандзо, прикрывая рукой покрасневшее то ли от стыда, то ли от нехватки воздуха лицо. — Да ладно тебе, — усмехнулся стрелок. — Молчу-молчу. Между ними повисла долгая тишина. В голове Хандзо навязчиво вертелась мысль, что он, вообще-то, хочет того же, что он хочет обнимать, целовать, растворяться в нём и теряться в глубине его сияющих мириадами озорных огоньков карих глаз, но все слова осколками застряли внутри, болезненно царапая сердце. И он промолчал — снова. Но Шимада уверял себя, что когда-нибудь всё-таки скажет, обязательно скажет — просто пока всё ещё не время.

***

Ночью вид с крыши базы Overwatch был просто сказочным. Сотни тысяч золотых звёзд отражались в морской водной глади, отчего создавалось впечатление, что горизонта не существует вовсе — кругом было только бескрайнее небесное полотно цвета индиго. Тут было так тихо и спокойно, что казалось, будто это место отрезано от всего мира. Поэтому Хандзо часто приходил сюда, чтобы собраться с мыслями. А мысли его предательски занимал один единственный человек. Джесси. Он пришёл в жизнь лучника внезапно и разрушил к чертям весь его мир. Хандзо столько лет учился быть собранным, столько лет учился контролировать свои эмоции, но вся его железобетонная выдержка, словно хлипкий карточный домик, мгновенно рушилась под внимательным взглядом озорных карих глаз. Когда-то, когда Шимада покидал родной дом, он ненавидел себя. Его грешной душе не было покоя, и единственное, о чём он мечтал — достойно встретить свою смерть. Теперь же, когда он видел эти ровные черты родного лица, слышал этот пронизывающий до глубины души хриплый от сигарет голос, жить хотелось — чертовски, безумно, как никогда прежде. И Шимада понимал, что он, в общем-то, чувств Джесси ничем не заслужил — не заслужил, но всё же был безумно счастлив, пусть и молчал об этом. …Вдруг за спиной раздался громкий шелест. Хандзо подскочил, повернулся в сторону источника звука, машинально потянувшись к колчану за стрелой, и до рези в глазах стал всматриваться в темноту. Шимада мысленно укорил себя за неосторожность, из-за которой чуть не был застигнут врасплох. Казалось, от его внимательного взгляда ничто не укроется, но… Внезапно кто-то сзади сбил его с ног, попутно выхватив колчан. Хандзо упал лицом вниз, проклиная себя за неосторожность, а оппонент сел ему на поясницу, заломав руки за спину. Выбраться лучник не мог — путей к отступлению не было. И Шимада уже был готов попрощаться с жизнью, как вдруг услышал знакомый голос с хрипотцой у себя прямо над ухом. — Попался, тыковка. От возмущения — или от опаляющего шею горячего дыхания? — по коже Шимады волной пробежали мурашки. Нападавший слез с него, и Хандзо, перевернувшись на спину, увидел донельзя знакомую ехидную улыбочку. — Никогда не теряй бдительности, — сказал МакКри, бросив ему в руки колчан. — А то так и схватят тебя однажды. Шимада посмотрел на стрелка донельзя укоризненным взглядом, возмущённо выгнув левую бровь. Он был готов к чему угодно: к бою, к убийству, даже к пыткам, но только не к подобным шуточкам. — Ты идиот? — поднимаясь, с нескрываемым раздражением спросил он. — Возможно, — Джесси подмигнул растерянному лучнику и как ни в чём не бывало закурил, усаживаясь на край крыши. Хандзо глубоко вздохнул. Долго злиться на стрелка он просто не мог — слишком уж родным стал ему этот балбес вместе со всеми его дурацкими выходками. — И чего тебе не спится? — перевёл он тему. — Бессонница. Слыхал о таком? — МакКри смотрел куда-то вдаль, выпуская из лёгких светло-серый дым. — Сам-то чего по ночам где попало ошиваешься? — Аналогично, — ответил Хандзо, прожигая взглядом спину Джесси. Отчего-то лучнику безумно захотелось его обнять, уткнуться носом в тёплое алое пончо и сидеть так вдвоём, вдыхая полными лёгкими морозный ночной воздух до самого утра, но Хандзо подавил в себе странное — глупое, как считал он сам — желание. Он сел в позу лотоса и поднял голову вверх, принявшись считать звёзды — одна, две, тридцать девять — лишь бы не думать о сидящем в паре шагов ковбое, из-за которого сердце в груди лучника снова начинало отстукивать причудливые мотивы. Внезапно МакКри подошёл к Хандзо и лёг рядом на спину, подложив руки под голову. — Что ты делаешь? — удивлённо спросил Шимада. — Говорят, что если засыпать рядом с кем-то, то уснуть гораздо проще. Так что… спокойной ночи. МакКри едва заметно улыбнулся и повернулся к нему спиной. Шимада молча посмотрел на его умиротворённое лицо — казалось, Джесси ничуть не смущал ни холод, ни жёсткость бетона. Да уж, идеи ковбоя были одна безумнее другой. И Хандзо мог бы, конечно, сказать, что все это похоже на бред, мог бы сказать, что спать на холодной грязной крыше здания — абсурдно; Хандзо мог бы, наконец, просто молча уйти — мог бы — но почему-то не стал. Возможно, по той же причине, по которой при виде сопящего МакКри по телу лучника разлилось приятное тепло, а на душе стало спокойно и уютно. Рядом с Джесси он всегда чувствовал себя как дома. И Шимада не смог сдержать улыбки — благо МакКри того не видел. — Ты точно идиот, — тихо сказал лучник. — Все влюблённые идиоты. В этом стрелок был чертовски прав — уж кому как не Хандзо это знать. И, смотря на едва уловимое полыхание золотых огоньков на небе, Шимада думал о том, как же, всё-таки, чертовски любит Джесси, и о том, что обязательно ему это скажет. Однажды. Просто время ещё не пришло.

***

«Люблю тебя». Сообщение от неугомонного Джесси ровно в шесть тридцать — ну, а вдруг Хандзо забыл за ночь? Лучник сжал в руке телефон, опустив голову. «Люблю». Так легко и просто. Казалось, для МакКри сказать это — пустяковое дело. Он разбрасывался самыми сокровенными словами сутки напролёт, не стесняясь ни присутствия других людей, ни странно реагирующего Шимады. Джесси говорил о любви, не боясь быть отвергнутым, говорил и улыбался, глядел своими шоколадно-карими глазами Хандзо прямо в душу и всё говорил, говорил, говорил — словно сказать один, два, двадцать раз — чертовски мало, словно промолчать — просто не мог. В отличие от Хандзо, который сказать о чувствах никак не находил сил. «Люблю тебя». Шимада, глубоко вздохнув, ещё раз перечитал СМС Джесси и заблокировал экран телефона, отбросив его в сторону. Слабак. Он скажет. Однажды. Не сейчас.

***

— Ей-богу, Хандзо, можешь хоть сегодня избавить нас от сомнительного удовольствия лицезреть твою кислую мину? И в самом деле, возможно, негоже было сидеть, отрешённо пялясь в окно, когда вся команда веселится и вусмерть напивается, но Хандзо это всё было до тошноты противно — выпив достаточно для того, чтобы от него отстали, он ушёл под предлогом естественной нужды и тут же сел за стол в самом углу. В общую атмосферу праздника лучник явно не вписывался, но, к счастью, занятые алкоголем и болтовнёй товарищи и не замечали его долговременного отсутствия. Кроме, конечно, МакКри, который тут же заподозрил что-то неладное. Вот же проницательный засранец. — Если хочешь, могу уйти, — равнодушно предложил Хандзо. — Нет, не хочу. Джесси сел напротив, подперев голову рукой. — Чего унылый-то такой? Не любишь групповые попойки? — спросил он, исподлобья смотря на лучника. — Не совсем, — ответил Хандзо, скрестив руки на груди и запрокинув голову назад. — Просто всё это напоминает мне не лучшие моменты моего детства. Ковбой усмехнулся. — Назови мне хоть одного человека с идеально гладким прошлым? Все мы тут с возом тяжёлых воспоминаний и ошибок за спиной, приятель. Тебе не кажется, что давно пора уже забить на всё и жить дальше? — Да, да. А ещё, Джесси… — М? — Групповые попойки я всё-таки не люблю. МакКри улыбнулся. — Я знал. Предпочитаешь попойки наедине со мной? — Возможно, — Хандзо старался выглядеть как можно более невозмутимым, но краешек его губ предательски пополз вверх: видимо, действие алкоголя всё же давало о себе знать. — Тогда, может, пошлём всё к чёрту, свалим отсюда и устроим приватную вечеринку? У меня в заначке есть хороший вискарь. — И как ты собираешься уйти? — Хандзо скептически выгнул бровь. — Через дверь. — И как это будет выглядеть? Они же заметят, — лучник кивнул головой в сторону коллег. — Да мне всё равно. — А мне нет. — Ну, тогда через окно. — Что? Хандзо подумал, что это одна из дурацких шуточек стрелка, но его лицо вмиг преобразилось, когда Джесси встал с места, огляделся, убеждаясь в отсутствии чужих глаз, и выпрыгнул в окно; благо, первый этаж. — Ну, так ты со мной? — МакКри, как всегда, обворожительно — или это снова действие алкоголя? — улыбнулся и подал руку. Хандзо с пару секунд удивлённо смотрел на ковбоя, а потом расхохотался, прикрывая лицо рукой. — Боже, Джесси, какой же ты идиот, — сказал он, выпрыгнув вслед за МакКри, после чего они тут же кинулись прочь от базы. — Ого, это что-то новенькое. Первый раз вижу, чтобы ты смеялся. — А я первый раз вижу такого дурака как ты. — Но-но, тыковка, ты теперь тоже вовлечён в это. — Не спорю. А насчёт смеха — это всё водка Зари. — А, так для того, чтобы тебе стало весело со мной, мне было достаточно тебя хорошенько споить? — в голосе МакКри были явные нотки притворной обиды. — Может и да, а может и нет. Наверное, Джесси действительно не знал, что Хандзо и так с ним всегда было слишком хорошо. Слишком. — Ладно, вот мы и дошли. Они остановились у старого здания. МакКри отодвинул прикрывавшую вход фанеру и жестом пригласил войти. Внутри оказался заброшенный бар в стиле 80-х годов двадцатого века — Хандзо видел такие на картинках в учебниках по истории. Ковбой щелкнул выключателем, и в помещении тут же зажглись самодельные осветительные приборы. — И что это за место? — Понятия не имею, — Джесси пожал плечами. — Я тут раньше от копов прятался. Видимо, об этом баре все уже давно позабыли, потому что копы меня, как видишь, так и не нашли. — Сколько же у тебя тут выпивки? — Только это, — он достал из-за барной стойки пыльную бутылку. — Остальное уже выпил. Ну что, я же говорю, от легавых тут спасал свой зад, заняться нечем было, — добавил он, увидев поползшую вверх бровь лучника. — Почему я не удивлён? — Ой, не будь таким занудой, — Джесси подмигнул и встал за стойку, небрежно опираясь на неё. — Итак, чего желаете заказать, сэр? Вам виски, виски или, быть может, виски? Хандзо издал сдавленный смешок, усаживаясь на высокий стул напротив ковбоя. — Виски, пожалуйста. — Отлично. МакКри достал из-за стойки две рюмки, вытер от пыли и, проделав с бутылкой пару замысловатых трюков, налил в них виски, одну придвинув лучнику. — Ну что, за этот вечер? — Видимо. Первая рюмка пошла залпом, и Хандзо невольно поморщился от крепости напитка. После первой пошла и вторая, и третья… а после пятой уже недвусмысленно начинала болеть голова. — Ну, как себя чувствуешь, выпив вискарика за тысячу-другую баксов? — На удивление, никак. — Да уж, я догадывался, что в выпивке ты не особо разбираешься, — раздосадованным голосом сказал Джесси. — А я ведь на тебя лучший виски извёл! — Жалеешь? — Хандзо усмехнулся. Ковбой придвинулся к нему, оставив между их лицами такое ничтожное расстояние, что лучник чувствовал его опаляющее дыхание, и облокотился на стол, подперев подбородок обеими руками, смотря Шимаде прямо в глаза. — Не-а. Хандзо, пусть неугомонное сердце и пропустило удар, а его участившееся биение болезненно стало отдаваться в голову, из принципа взгляд не отводил — и когда это он стал таким смелым? — что, видимо, позабавило стрелка, который тут же усмехнулся. Ну да, нечасто они сидели, безотрывно глядя друг другу в глаза. Это продолжалось минуты три, после чего МакКри не выдержал и расхохотался. — Что? — недоумённо спросил Хандзо. — Извини, извини, — ответил он, вытирая слёзы смеха. — Просто у тебя сейчас такое серьёзное выражение лица, будто ты на каком-нибудь там собеседовании сидишь. Ну не могу я с тебя. — Ты же знаешь, я всегда такой, — равнодушно сказал лучник. — Знаю, Шимада, знаю. А я вечно несерьёзный… как ты там меня зовёшь? идиот? Чёрт, приятель, мы стоим друг друга, не находишь? — Есть такое, — Хандзо улыбнулся краем губ. Успокоившись, Джесси поправил съехавшую шляпу и придвинул к себе почти пустую бутылку. — Что ж, давай поскорее расправимся с ней и пойдём прогуляемся. Покончив с очередной рюмкой, они вышли из своего убежища, и МакКри заботливо прикрыл вход фанерой, тут же закурив. На улице уже была поздняя ночь, на небе яркими огоньками полыхали звёзды, а полная луна озаряла своим блёклым светом тёмные улицы. — Славно посидели, — подошёл к рассматривающему небесные светила Хандзо Джесси. — Я даже смог несколько раз заставить нашу несмеяну улыбнуться. — Это всё… — Да-да, водка Зари, знаю, — он с усмешкой закатил глаза. — И мой виски. На иной ответ я и не рассчитывал. Хандзо еле заметно усмехнулся. Рядом с МакКри было так по-домашнему уютно, что на сердце стало тепло. — Джесси… — Да? — Спасибо, что увёл меня с базы. — Не вопрос, приятель… Но новый вискарь ты мне всё же должен. Шимада закатил глаза, скрестив руки на груди, что вызвало бурный смех у МакКри. — И не мечтай. — Я и не мечтаю, я ставлю тебя перед фактом, что ты мне должен, — задрав нос, с улыбкой сказал ковбой, встав перед лучником. — Идиот. — Ещё какой. Джесси молча смотрел на Хандзо, который всё ещё стоял в недовольной позе, снизу вверх глядя на улыбающегося МакКри. В его взгляде было что-то океанско-глубокое, что-то весенне-тёплое, что-то, отчего по телу лучника волнами разливались мурашки. Что-то, что заставляло чувствовать себя особенным. — Знаешь, — с серьёзным лицом внезапно сказал Джесси. — Я так сильно тебя люблю. Правда. Как какой-то глупый мальчишка-школьник, готовый часами молча сидеть и смотреть на объект своих дурацких чувств. Люблю, так чертовски сильно люблю, и ничего, совсем ничего не могу с собой поделать. Да, ты прав, Хандзо. Я идиот. Полный. Он наклонился и, прикрыв глаза, едва ощутимо прикоснулся губами к губам лучника — легко, невесомо, ненавязчиво — и тут же отстранился, еле уловимо улыбнувшись. Это длилось всего лишь секунду, но для шокированного Шимады, сердце которого в этот миг замерло, время словно остановилось. — Ты… — пытаясь привести в порядок хаотично мечущиеся из стороны в сторону мысли и сбившееся дыхание, прошептал Хандзо. — Это всё водка Зари, — с улыбкой сказал стрелок, передразнивая лучника. — И мой виски. Пошли уже, стоять на одном месте холодно. Вообще-то Хандзо хотел сказать, что он тоже любит — безумно, до мурашек от каждого случайного прикосновения или взгляда, до трепета и зудящей боли в сердце — но почему-то промолчал. Да, он скажет, безусловно, но потом, ведь за их жизни будут ещё десятки таких же лунных ночей и уютных солнечных дней, а в них у Шимады будут ещё сотни, тысячи возможностей признаться. Будут. Так он думал всегда.

***

Это произошло слишком внезапно. Джесси всего-навсего задержался на миссии, как это часто бывает, никто и не подозревал ничего страшного. А потом его нашли еле дышащим, лежащим в окровавленной траве на полпути к базе. Кома. Ангела вот уже несколько дней билась за его жизнь, суетно бегая по палате, заменяя прозрачную жидкость в капельнице и сверяя показатели противно пищащих приборов. И порой лучник замечал, как в её глазах мелькало что-то, до тошноты напоминающее отчаяние. — Хандзо, я делаю всё, что могу… Но, видимо, этого мало, чертовски мало. Циглер будто и сама чувствовала себя виноватой в своём бессилии. Хандзо все эти душные три дня не выходил из палаты Джесси — даже засыпал на стуле рядом с его койкой, а когда просыпался, видел тосты и кофе на тумбочке, укутанный в цветастый колючий плед и готовый поклясться, что засыпал без него. Хандзо тяжело вздыхал. Ангела действительно делала всё, что могла. Шимада, вроде, осознавал, что всякий раз, идя на задание, каждый из них рискует не вернуться, он понимал это абсолютно трезво, но при виде безжизненно лежащего стрелка с иглами капельницы, торчащими из вен, хотелось вырвать своё зудящее сердце из груди и разбить его к чёртовой матери, чтобы больше не чувствовать всей этой невыносимой боли. Нет, всё не должно быть так. Они ведь попадали в такие передряги, из которых не выходят живыми, Ангела возвращала пациентов чуть ли не с того света, а Джесси жив, жив — Хандзо чувствовал, как слабо пульсировали его вены на холодной руке и видел, как едва заметно вздымается грудь. И, закрывая глаза, он думал о том, что, когда Джесси проснётся, Хандзо обязательно обнимет его и скажет о чувствах. Что впредь на все миссии будет ходить с ним — нельзя же вновь оставить этого балбеса без присмотра? Что всё-таки купит бутылку его дурацкого виски и, отдавая её, расскажет, как сутками напролёт сидел у его койки, а Джесси усмехнётся и отругает Шимаду за то, что он — вот же дурак! — почти не ел и не спал. Ведь в этом был весь Джесси. Его, чёрт подери, его — обаятельный, глупый и нереально упрямый — Джесси. Хандзо сидел на белой больничной простыни, сжимая в руке холодную ладонь Маккри и до крови кусая свои дрожащие губы. Он скажет, вот только МакКри откроет глаза, вот только улыбнётся своей обычной дурацкой — родной, боже, такой родной — улыбкой, и Хандзо возьмёт его за руку и будет говорить, говорить, говорить…

***

Хоронили его ровно в полдень. Сияло жаркое солнце, пели птицы, и сладко пахло цветущей яблоней. Хандзо стоял в стороне и пустыми глазами смотрел, как плакала Ангела, как к гробу подходили люди, опуская головы и что-то шепча на прощание. Шимада не плакал: все слёзы жгучим комком застряли в горле. Шимада не шептал: все слова — тоже. А внутри него рушился мир, который на руинах его искалеченной души воздвиг тот, кто больше никогда не будет рядом. Никогда. Хандзо стоял, будто прибитый к земле, не в силах пошевелиться, и через силу заставлял себя дышать опустевшим воздухом. А в этом бессмысленном мире всё так же пахло яблоней, пели птицы и сияло жаркое солнце. Шимада бессильно упал на землю. Хандзо не скажет. Уже не скажет. Никогда.