Sixteen

Донхёку шестнадцать. У него гормоны играют и настроение скачет, как на американских горках. У них тут подростков – полное общежитие, Джисон вот совсем маленький, только голос сломался недавно, а проблемы такие только у Донхёка. Донхёку постоянно хочется крушить-орать-обращать на себя внимание, а вот Джено, например, постоянно хочется только есть. Но есть можно хоть иногда (редко, на самом деле, с их-то постоянными диетами), зато крушить и орать нельзя никогда. Доводить всех можно; хоть и не особо рекомендуется, но и прямо не запрещено. Вот Донхёк и доводит – не мытьём, так катаньем. Потом (справедливо) получает головомойки, но это уже дело десятое. Донхёку шестнадцать, а Минхёну уже семнадцать – вроде бы недалеко ушёл, но по ощущениям на все двести лет. Ведёт себя, как чёртов Будда, раздражая ужасно. Донхёк творит направо и налево, не разбирая ни правых, ни виноватых. Соль в колу подсыпает, прячет зубные щётки, хёнов передразнивает. А Минхён только треплет по плечу, улыбается – «Хорошо придумал». «Но перед Джехён-хёном надо извиниться». И Донхёк идёт, извиняется, делает виноватый взгляд. И повторяет всё заново. – Донхёк – зона ответственности Марка, – говорит Тэён. Донхёку нравится. Быть чьей-то персональной зоной ответственности нравится, и быть зоной ответственности Минхёна нравится тоже. Минхён единственный, кто рядом постоянно – на репетициях с двумя группами и в общежитии. И даже когда стоит в стороне, наблюдая за мелкими, или разговаривает о чём-то с Ёнхо – всё равно нет-нет да смотрит на Донхёка. Крушить и орать хочется чуть меньше. А потом… А потом Минхён начинает пропадать на съёмках, репетициях, в текстах. Через слово – шоу, через два – Ян Хонвон. Донхёк с двумя камбеками и спать не успевает, Минхён успевает переписываться с каким-то парнем из своей команды, у которого номер взял на отборочных. Строчит по ночам сообщения, бесит до зубовного скрежета. Донхёк убил бы, если б знал, где труп спрятать. – Это Ян Хонвон, а это Юно. Ян Хонвон выглядит, как парень из манхвы – но не тот, что красавец-спортсмен-отличник, а тот, что хулиган-спасающий-котят. Накрасить и приодеть, и хоть сейчас в айдолы. Не к ним, конечно, но в вайджи. У Донхёка с ним сразу не складывается, а вот остальные смотрят с восхищением, чуть ли не пищат. «Тот самый Ян Хонвон», «Про него хён столько рассказывал». Сидят рядком на диванчике в комнате ожидания, сложили ручки на коленках, смотрят во все глаза. Минхён улыбается немного виновато, в глазах читается, как это всё неудобно и смущающе. Пришёл на шоу к рэперам, сам айдол, и группа какая-то детская, бестолковая, и Донхёк вот тут такой бестолковый сидит. У Ян Хонвона в восемнадцать – своя крю и имя в этой самой андеграундной тусовке, у Минхёна в семнадцать – подводка на глазах и собственный детский сад. Донхёку отчего-то впервые за всё, чего он добился, зубами выгрызал, не спал неделями и месяцами, становится стыдно. Ночью, когда даже Минхён уже заснул в обнимку со своими текстами, Донхёк тайком слушает треки, находит видео, читает статьи. Ян Хонвон – новое дарование, его, видимо, знает в Корее каждый школьник (но не Донхёк), он «на новом уровне», «с очень мощной читкой» и «уже нашёл свой стиль». Донхёку все эти уровень-читка-стиль вообще непонятны, рэп как рэп, в самом деле. Для него что Ян Хонвон, что партии Тэёна, тивайтрек и вот это вот всё, один чёрт. И что только в нём Минхён нашёл. Донхёк с Минхёном должны ехать с одной записи на другую, но «Заскочим за Юно, заодно будут съёмки шоу». Донхёк дремлет, как всегда, на заднем сидении, пока оператор о чём-то переговаривается с менеджером, а Юно бродит у машины, как неприкаянный, и бесит-бесит-бесит. – Вы сядете в нашу машину, а в вашей будут съёмки, так подойдёт? Донхёку вот совсем не подойдёт, из-за какого-то Юно куда-то уходить. При включенных камерах спорить – последнее дело, но именно сейчас так всё достало, что сил никаких нет. Он протягивает ноги в проход, упрямо скрещивает руки на груди, всем видом показывает – не уйду и не просите. Юно стоит у двери, не зная, куда девать взгляд, Минхён рядом с ним, трёт виски, вздыхает, глядя на всю эту показуху. – Донхёк, пересаживайся. Менеджер уже сидит в другой машине, так что Донхёк смотрит с вызовом – ну, давай, что ты мне сделаешь, а? – Хэчан, – устало говорит Минхён, – сядь в другую машину. «Марк, – думает Донхёк, – прекрати называть меня Хэчаном». – Пожалуйста, – просит Минхён. Донхёк на прощание хлопает дверью так, что в машине стёкла трясутся. – Не пойму, ты завидуешь или ревнуешь. Доёна, видимо, никто в детстве не учил, что так вот прямо о подобных вещах не спрашивают, но как-то вышло, что Доён Донхёку хён, а значит, не ему Доёна учить. – Отвянь, – огрызается Донхёк, – хён. Обижаться на грубость – совсем не в духе Доёна, а вот физические экзекуции – да, его. Он полушутливо сжимает шею в захвате, кулаком ерошит Донхёку волосы, одновременно выговаривая за неуважение к старшим. Доёну весело, Юте рядом весело, Сычен вон тоже стоит, улыбается дурацкой своей улыбкой. Донхёку, наверное, тоже должно быть весело, а вместо этого где-то в животе огромная чёрная дыра, перетянутая гнилыми нитками, трещит по швам и грозит сожрать заживо. Хочется крушить и орать, можно только улыбаться – «эй, я же сказал «хён», какое ещё неуважение». Хёны считают, что Минхёну тяжело и его бы надо поддержать, а не доводить своими выходками до ручки (конец цитаты). Донхёк внутри орёт во всё горло – а ему, ему не тяжело? Его не надо поддержать? У него тоже два камбека разом, у него всё ещё простуда и температура по ночам, у него вечное беспокойство, такое, что ни есть, ни спать, ни на месте усидеть. Донхёку тревожно, дурно, тошно, неспокойно, а Минхён вот ходит, улыбается, смотрит вечно в свой телефон, записывает в блокнотик тексты, читает полувслух-полушёпотом. Но Минхёну тяжело, а Донхёк так, перебьётся. Без Минхёна и вообще. – Йо, Марк. Чанёль ловит их между залами (вообще-то, ловит только Минхёна – Донхёк просто сзади идёт, как обычно), рассказывает, что видел первые эпизоды, что понравилось, что Минхён молодец. Донхёк стоит в сторонке, ковыряет мыском кеда пол. Можно было бы уже идти к хёнам, но нет, стоит, слушает, занимается моральным мазохизмом. – Мне, – говорит Чанёль, – нравится Чхве Хамин. Но я за тебя болею. «Удивительно, – думает Донхёк, – что не Ян Хонвон». Минхён улыбается, раскланивается – да, конечно, Чанёль-сонбэ, Чхве Хамин замечательный, и я обязательно постараюсь, спасибо, до свидания, приходите к нам на репетицию. Минхён, как всегда, вежливый и тактичный, образец для подражания, прямо номинант премии «Лучший хубэ-2017». Жаль только, что хён из него дерьмовее некуда, особенно для Донхёка, который в зоне ответственности, а катится всё ниже и ниже. Минхён тянет – давай, пошли, сонбэ уже ушёл, чего стоим-то. Донхёк тут же вырывает руку, грубо, с психом, и уходит вперёд, пряча лицо в капюшоне. – Чего взбеленился-то опять, – вздыхает сзади Минхён, – ну, Донхёк, чего ты. Донхёк ничего, Донхёк просто видел все эти рэперские шоу в гробу в белых тапочках, вместе с Ян Хонвонами, Чхве Хаминами и Ли Минхёном собственной персоной. Донхёк и сам не понимает, чего он, а объяснить никто не может. Минхён вот, может, и смог бы, но какой там, когда съёмки, репетиции, тексты. Джисону всего месяц как пятнадцать, а он с таким же пятнадцатилетним Чэнлэ шёпотом, чтоб никто кроме не слышал, обсуждает, какие у Сыльги-нуны красивые ноги. Мне бы твои проблемы, думает Донхёк, глядя, как за дверью зала Сыльги на огромных каблуках репетирует с Минхёном танец. Минхён в шортах, широченных, дурацких, будь проклят весь этот хип-хоп. Мокрый весь, серьёзный, проговаривает текст про себя, смотрит только в зеркало и на Сыльги. Донхёк с малышнёй пришли, видимо, совсем под конец, и лучше бы совсем не приходили, только настроение портить. Не то чтобы оно хорошее было когда-то, но всё же. Чэнлэ с Джисоном возятся чего-то в коридоре, пихаются, смеются. Счастья, как у Минхёна, который трансляцию смотрел и увидел, как его хвалит Тот Самый Ян Хонвон. – Чего радуетесь, – мрачно спрашивает Донхёк, – уйдёт вот хён от вас в хип-хоп, как Джей Пак из тупиэм, тогда радоваться будете. Донхёк чувствует себя предвестником апокалипсиса, глядя, как Джисон меняет в лице. Его напугать – что конфетку отнять у ребёнка, вроде и просто, а ощущаешь себя всемирным злом. Вот Чэнлэ, конечно, не запугать, он в чём-то бывает хуже самого Донхёка. Чэнлэ и поленьев в костёр подкинет, и Джисона сильней напугает, и вообще всем того ещё жара бы давал, да пока сдерживает языковой барьер. – От нас уйдёт? А от тебя не уйдёт? А от меня, думает Донхёк, уже давно ушёл. Минхён вот и уходит – то на репетиции, то на встречу с Со Чульгу, то на съёмки или ещё куда. Донхёка всё это иррационально раздражает, хотя пора бы уже смириться и забить. Остальные вот живут как ни в чём не бывало, отсыпаются, с родителями болтают по телефону. А у Донхёка кипит, чего кипит – непонятно, но рот от этого просто закрываться перестаёт. – Не мешай мне своими бурчаниями, я спать собираюсь. – Текст попсовый у тебя, ты с ним где, на детском утреннике выступать собрался? – Тебе же всё равно ничего не светит, зачем вообще на шоу пошёл? Последнее – явно перебор, Донхёк и сам чувствует, а остановиться не может. Юта мягко намекает, что, если бы не возраст, Донхёку бы уже давно тёмную устроили, и лучше бы ему заткнуться, наконец, и извиниться. Хёны разве что бойкот не объявляют, и Донхёк идёт к Джено, но тот тоже на тёмной (минхёновой) стороне, потому что ситх и возводит всё в абсолют. Джено тоже шестнадцать, но он вот отчего-то не понимает. Минхён бы, может, понял, но. Минхён улыбается, как всегда, кивает. Смотрит жалостливым взглядом, брови домиком поднимает, как удивлённый сыч. Перестаёт читать, текст переделывает по десять раз, соглашается, что не выиграет. Но попытаться всё равно попытается. «Не ругай его, хён, нормально всё». А Донхёку, может, и надо, чтобы отругали. – Ты придёшь с ребятами на финал? Мне несколько билетов дали. – Очень надо – идти позориться. В спину летит «Ли Донхёк, иди и извинись перед хёном», но Донхёк выходит вон, уже профессионально истерически хлопая дверью. Сидит потом в комнате, накрученный, как пружина, ждёт, что Минхён поднимется, но – его нет до самой ночи. Парни ходят, размахивая своими пригласительными на финал, как флагом победы, и Донхёка обходят по широкой дуге, игнорируя его молчаливый протест. Тэиль говорит, что готов бы за школьника прокатить, так что отдайте, пожалуйста, донхёковский билет. Хёны смеются, словно издеваются – Донхёк терпит, как может, огрызаясь и дерзя. Минхён уже не защищает, просто молчит, словно тут вообще не при чём. Потому, когда Минхён приходит вот так, ни с того ни с сего, с разговором, Донхёку хочется отправить его куда подальше, чтобы не возвращался, а валил со своими билетами, хёнами, донсенами куда от него подальше. – Ничего не случилось, – упорно твердит Донхёк, – нормально всё. – Я же стараюсь, Донхёк. Я же навстречу тебе иду, почему ты опять, а? «Если бы я знал», – кричит Донхёк внутри. «Скажи лучше ты мне, почему». «Я запутался, хён». «Я устал, слышишь?» – Херово, значит, стараешься. «Пойми меня, пожалуйста. Я сам не могу» Минхён кривит губы, кивает – ясно. – Я к Ренджуну на ночь, можешь закрываться. Донхёку невыносимо стыдно, но – характер и принципы. Он уверен, что Минхён и разговаривать с ним после такого не будет, но на кровати, у самого края лежит билет на финал с короткой запиской – «Буду ждать». Донхёк надеется, что и правда будет. Когда объявляют результат, Минхён расстроенным не выглядит, а вот Донхёк чувствует себя – хоть плачь, словно за все эти месяцы не у Минхёна, а у него накопилось. Донхёк смаргивает непрошенные злые слёзы, стоя в гримёрке в ожидании Минхёна, натягивает рукава на самые кончики пальцев и готов идти и каждого из этих судей дурацких трясти, почему так проголосовали. Минхён же тренировался, как не в себе, не спал, писал этот текст, репетировал постоянно. Он же зрителей зажёг, как никто. От его трека даже Донхёку стало легче, стоял и смотрел, как заворожённый. – Да чего ты, Донхёк, – улыбается (опять) Минхён, – сам же говорил, что без шансов. Донхёк, может, и говорил, но в виду имел совсем не это. Не песню, не шоу. Не Минхёна. Донхёк шмыгает носом, тыкается лбом Минхёну в плечо. Хочет сказать что-то, а сам и понять не может, что. – Зато, – говорит Минхён, сбиваясь, – зато вернусь домой. Голос у него дрожит, пальцы, что касаются бока Донхёка, дрожат тоже, и от каждого прикосновения донхёкова чёрная дыра зарастает, словно и не было, и вместо неё щекочет что-то прямо в груди. Донхёку шестнадцать, и всё это, наверное, просто подростковое, но. Возможно, и нет?