Потому что мы больше не знакомы

И вновь, открывая глаза, меня встречают пустые стены квартиры. Я опускаю веки, в надежде снова провалиться в сон, сбежать от обволакивающего одиночества холодной кровати. Но я должен был уже привыкнуть, не так ли? Хотя… можно ли привыкнуть к прожигающему изнутри одиночеству? Не уверен, как скоро я узнаю ответ. Сейчас мне было мерзко находиться в этой кровати, ощущать её одиночество и пустоту. А ведь когда-то я мог проводить здесь часы, дни. Вместе с ним. Но тогда всё было иначе. А сейчас хочется уснуть на тысячу лет. Или просто не существовать. Или просто не знать, что он существует. Или что-то подобное. Это желание очень болезненное, но оно появляется, когда я чувствую себя так, как сейчас. Вот почему я стараюсь не думать. Я просто хочу, чтобы эта болезнь прекратилась. Но я знаю, что это невозможно. Не тогда, когда он в моих венах. Я скинул с себя всю одежду и включил прохладную воду, приводящую мысли в порядок. Однако если бы только это помогало. В который раз я опять будто бы почувствовал сильные руки, по-хозяйски прижимающие к себе. Горячий шёпот на ухо, засос на шее, а после — прислонённая мраморная плитка к лицу и его гортанный рык. Я сделал сильнее напор воды, желая, чтобы она растворила меня в воспоминаниях. Вскипятив чайник, я по привычке плюхнул воду во вчерашний кофе. Но ведь я не пью его. Мне не нравится этот горький вкус, остающийся на языке ещё некоторое время, после которого остаётся противное послевкусие. Но ведь ни одно его утро не проходило без чашки кофе и поцелуя за него. Мы придумали своего рода игру, заключающуюся в том, что он должен был забрать приготовленный мною кофе только после поцелуя. Иногда я не отдавал чашку, заставляя его ещё и ещё накрывать мои губы своими шершавыми, но такими родными, пока он жадно и властно не впивался в них, насильно забирая напиток. Я опустился на табуретку, стеклянными глазами смотря перед собой. Сидя напротив, он любил закидывать мои ноги на свои колени и поглаживать их, выпивая кофе. Тиканье часов эхом проносилось по небольшой квартирке. Лишь оно заполняло её пространство. Оно и моя призрачная тень, бродящая из комнаты в комнату. Я забыл, когда в последний раз нормально питался, полноценно спал или когда отвешивал шторы. Мрак поселился не только в моём доме, но и в моей душе, обволакивающей раздроблённое сердце. Не в силах больше находиться в стенах, которые напоминали мне о нём, я накинул куртку, а на плечо — чехол со старым синтезатором. Свежий воздух резко хлестнул в лицо, как и всякий раз, когда я выходил на улицу. Вероятно, я ему не нравлюсь. Горько усмехнувшись в мыслях, я вставил наушники в уши и громко включил музыку — единственное, что всё ещё держало меня, не позволяя сдаться, наложить на себя руки. Льющаяся в сознание мелодия позволяла забыться на время, пока плейлист не дошёл до той самой песни. У каждого есть такая. Каждый, доходя до неё, трясущимися руками хочет переключить дорожку, но не может этого сделать. А в итоге просто закрывает рот рукой или утыкается в подушку лицом, лишь бы самому не видеть предательские, немые слёзы. Плохо ассоциировать песню с каким-либо определённым человеком. Особенно самым дорогим для тебя. Особенно ставшим никем для тебя. Всё же я переключил композицию — она больше не должна была ассоциироваться с ним. Ничего вообще не должно было быть связанным с ним, ничего не должно было заставлять думать о нем, вспоминать всё то, что между нами было. Но почему это не так? Я по случайности в кого-то врезался, тем самым чуть не роняя инструмент с плеча. Поправляя его, я ощутил слишком знакомый запах ментоловых сигарет, вдаривший в нос. Слепая надежда застелила мне глаза, и я, не зная, зачем, развернулся. Это была лишь стоящая на остановке девушка, закурившая излюбленную марку сигарет. Насколько же жалким я выглядел, смотря на неё, что лицо девушки исказила гримаса сочувствия, и она хотела было подойти ко мне, но я быстрым шагом продолжал просачиваться сквозь толпу, в руке сжимая шлейку чехла. Этот запах. Запах дыма ментоловых сигарет и кофе. Это его запах. Он знал, что я не переношу сигаретный дым, поэтому он специально покупал эти сигареты, спокойно куря их на моем балконе, в то время как я обнимал его сзади, приложившись щекой к спине. Мои ноги задрожали, и я ускорил шаг, ставя музыку на максимум. Не хочу. Не хочу чувствовать это. Вообще не хочу что-либо чувствовать. Не хочу больше думать о нём, не хочу видеть всплывающие с ним воспоминания. Не хочу вернуть его. Я остановился в переходе метро, прикрыв глаза. Кого я обманываю?.. Достав синтезатор из футляра, я положил его на землю, а сам облокотился спиной о стену, настраивая инструмент. И я начал играть. Это была не какая-то определённая песня, а просто мелодия, которую передавали мои пальцы, исходящую от сердца. Я умело двигал ими по клавишам, отчего прохожие начали заинтересовано оглядываться, снимать наушник или кидать пару монеток. Можно было подумать, что я играл всю свою жизнь. Но и этому он научил меня. Как же прекрасно он играл. Лишь мне одному. Только я был тем, кому он посвящал сочинённую песню, я был его вдохновителем, а он был моим миром. Был. Каждое нажатие на клавишу делало зарубки на потрёпанном сердце, каждая нота отзывалась в голове болезненным воспоминанием его длинных, тонких пальцев. Не в силах больше сдерживать вырывающиеся эмоции, я тихонько запел. А он любил слушать мой сладостный голос. Особенно вечерами, когда он опускал голову на мои колени, а мою руку — в свои волосы. Он часто просил, чтобы я ему спел, даже писал мне лирику. И я всегда пел лишь ему одному. Но теперь разные люди останавливались послушать мой голос, доставали телефоны, чтобы записать. Ему бы это не понравилось. А мне должно быть уже всё равно. Жаль только, что это не так. Я резко замолк, сжимая пальцы. Опустив голову, чтобы не смотреть на людей, что уже спешили по своим делам, я потянулся за бутылкой воды, прилично отпив. Я поставил кончики пальцев на клавиши и просто нажимал по каждой из них, издавая различные звуки, создавая их них некую замысловатую мелодию. Мне больше не хотелось играть, не хотелось петь, как вдруг пальцы сами, ни с того, ни с сего, начали играть ту самую песню. А слова, что до боли впились в память, сами вытекали наружу. Я пытался понять, почему эта мелодия так неожиданно возникла в моём сознании, как почувствовал на себе взгляд. Только взгляд одного человека на свете, только одно его присутствие я ощущал. Мой Мин Юнги, который теперь никогда уже не будет моим. Я был точно уверен, что он узнал меня, так же, как и я его. Парень стоял у стены наискосок от меня. Он был спокоен и холоден. В прочем, как и всегда. Юнги медленно съехал спиной вниз по стене. Вот он — когда-то такой родной, но сейчас такой далёкий человек. Он просто сидел и слушал, пока я, предательски дрожащим голосом пел и играл нашу старую любимую песню. Когда я закончил, весь мир будто бы затих, а жизнь в подземном переходе — замерла. Такое чувство, что нет всех этих несущихся людей, вечно куда-то опаздывающих, есть только мы и наше размеренное дыхание. Вернее — он и я. Его тихое и моё глубокое дыхание. Слово «наше» больше никогда не произнесётся, а слово «мы» уже не существует. Юнги, на голове которого был напялен чёрный капюшон, облокотил её о стену, смотря куда-то вверх. Его глаза глубоки и задумчивы. Было такое чувство, что он находился совершенно не здесь, а где-то в другом, своём личном мире, закрытым для всех, даже для меня. Хотя... почему я так выделил себя? У меня больше нет права ставить себя в положение кого-то особенного. У меня больше вообще ничего нет… Я не мог просто развернуться и уйти, поэтому заиграл ещё одну песню. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь спою эту грёбаную песню. Тем более напротив человека, написавшего её мне в качестве прощального подарка. Иронично, что подарки должны приносить радость, но этот принёс мне слезную пелену, навсегда застывшую в глазах, лишив возможности видеть краски жизни. Лишив меня всего. Петь было сложно. Ком всех тех недосказанных слов и криков поступал к горлу, отчего казалось, что ещё чуть-чуть — я задохнусь.

И я, как увядший цветок, буду гнить в земле и перестану благоухать для тебя.

Я в подробностях помню тот день, который должен был быть обыденным для нас. Он начался как обычно, после бессонной ночи: с его ленивых объятий и шёпота на ухо: "Чим-Чим, ты спишь?", тонкой сигареты и крепкого кофе, в сопровождении с глубоким поцелуем.

И мы больше не увидимся ни раз, лишь только в памяти твоей. Мертвому внутри, не нужна любовь, хоть тебя я сильно и любил…

Я в подробнотстях помню тот день, который стал роковым для «нас». Как он сказал мне, что эта песня о нас. Тогда я ничего не понял, позволив ему уйти на моих глазах… А теперь… теперь уже поздно. Теперь друг другу мы никто. Просто прохожие. Просто незнакомцы. Юнги, опираясь на руки, встал с бетонного пола. Он подошёл ближе и положил в футляр несколько скомканных купюр. И, натянув сильнее капюшон, засунув руки в карманы, направился в противоположную сторону, так и не взглянув на меня ни разу. Я тоже не смотрел ему вслед, всеми силами борясь с самим собой, чтобы не отпихнуть этот чёртов синтезатор и не кинуться к нему. И я не сделал этого, продолжая играть и петь через еле сдерживающиеся слёзы, навсегда забывая его имя, потому что мы больше не знакомы.