забери мою боль (своими губами)

Им нет и одиннадцати, когда Ричи впервые целует Эдди в щеку и, наверное, с этого все и начинается: легкие касания губ к мягкой коже на щеке, веснушкам на угловатых, еще совсем мальчишеских плечах, шелковистым волосам на макушке или ушибленным от падения с велосипеда ладоням. Это становится их способом сказать «я рядом»; чем-то неприметным, обыденным, но в то же время важным, принадлежащим только им двоим. И, наверное, ничто не предвещает беды, пока однажды Эдди не целует его в губы. Им по шестнадцать. У Эдди огромные оленьи глаза, все еще по-детски пухловатые щеки и стройные, бледные ноги с острыми коленками в этих его дурацких коротких шортах. У Эдди так же серьезный, сосредоточенный взгляд и раскрасневшееся лицо, он шумно, тяжело дышит, прислонившись спиной к обшарпанной стене в грязно-темном переулке, совершенно не беспокоясь о количестве микробов и чистоте его бледно-розовой футболки-поло (постепенно Эдди перерастает все навязанные матерью заморочки и, ну, Ричи всегда рад поспособствовать). В этот раз, правда, способствуют Генри Бауэрс и его придурки-подпевалы. Ричи недовольно морщится от воспоминаний и саднящей боли в районе ребер; сжимает-разжимает кулаки, чувствуя, как сбитые костяшки снова начинают сочиться сукровицей, на пробу мажет языком по нижней губе, проверяя масштабы бедствия — рассечение в уголке рта жжет и доставляет дискомфорт (наверняка кольцами по зубам прописал, ублюдок); по щеке скатывается что-то неприятно-липкое — не иначе, завтра словно новогодняя елка будет сверкать синяком под глазом. (Потому что, если начистоту, Ричи всегда готов с непринужденным смешком сморозить что-то вроде: «ты такой тупой уебок, Бауэрс, потому что твой папашка ничему кроме как сосать, тебя больше не учит?» и огрести пиздюлей за двоих, чем позволить этому сукину сыну добраться его помойными ручонками до Эдди.) Эдди все еще загнанно дышит и обеспокоенно хмурится. Выглядывает из-за стены, убеждаясь, что Бауэрс и компания успешно отстали от них, и возвращает взгляд Ричи. Неосознанно зажевывает пухлую нижнюю губу и подходит ближе, разглядывая его побитое, едва стоящее на ногах (только благодаря полуразвалившейся стене старого мясокомбината) тело. Хмурит брови и тяжело выдыхает. — Какой же ты придурок, Ричи! — Скажи это Генри Бауэрсу, — Ричи выдает ответный смешок (защитная реакция; у некоторых индивидов фауны панцирь и чешуя, у него — помойный рот и ухмылка) и тут же морщится от боли. Эдди как-то совсем отчаянно вздыхает, не прекращая обеспокоенно пялиться на Ричи этими его огромными глазищами, и пожимает плечами (мол, что с тебя взять). Подходит ближе, аккуратно берет его все еще сжатые в кулаках ладони в свои и подносит к губам — нежно целует, прикрыв глаза длиннющими ресницами, опаляет дыханием сбитую кожу на костяшках, легонько дует — Ричи как-то сразу становится теплее. Шагает еще ближе, обнимает маленькими ладошками за плечи, отдирая его сутулую спину от стены, проверяет способность стоять ровно и едва ли сам не падает, когда Ричи обрушивается на него всем своим весом, утыкаясь носом во взъерошенные, чуть вьющиеся волосы на макушке. От запаха Эдди, кажется, ведет еще больше, но Ричи только горько усмехается, игнорируя боль во всем теле, тяжело хрипит и собирает все оставшиеся силы, чтобы помочь снова прислонить себя к стене. Тяжелая рука с плеча опускается Эдди на талию, крепко держит — то ли боится отпустить, то ли просит, чтоб не отпускали его. Эдди долго пялится на его подбородок — не потому, что эта часть тела Ричи больше всего привлекает его внимание (на самом деле Ричи бы даже оскорбился, будь это так), а потому, что это то, куда достают его глаза, если поставить их двоих вровень (за последние несколько лет Эдди, кажется, едва ли вырос на пару сантиметров). Пялится, передергивает плечами и несколько раз мигает, словно смаргивает наваждение. Поднимает голову вверх и, нахмурившись, разглядывает побитое лицо Ричи — его щеки (в отличие от Эдди) уже потеряли свою детскую припухлость, и Эдди привстает на носки, аккуратно касаясь губами уже начавшей наливаться лиловым синяком острой скулы. Ведет губами по бледной, веснушчатой коже, мажет по линии челюсти, ненадолго задерживаясь дыханием у ямочки на щеке, и осторожно, медленно-медленно, мягко целует приоткрытые, податые трещинками, влажные губы. Так же мягко и аккуратно отстраняется, но все еще позволяет за себя держаться. Еле слышно хмыкает и улыбается в ответ на немой вопрос: «какого хрена?». — Ты всегда целуешь мои ссадины, если я вдруг куда-то влезу, — говорит тихо. — Мне помогает. Ричи испускает удивленный вздох: он хочет ляпнуть, что ему так же здорово засадили по яйцам; или спросить можно ли таким образом вылечить боль в груди. Вместо этого он только прикрывает глаза и позволяет-таки себе медленно сползти в грязь переулка. Эдди, не раздумывая, садится рядом. Ричи думает, что ему еще многое придется для себя решить; Ричи думает, что все было решено еще тогда, когда им не было и одиннадцати, и Ричи впервые поцеловал Эдди в щеку.