Душа дракона

      Партурнакс стоит лицом на восток, немигающим взглядом озирая небесную вотчину. Тяжелые облака сыплют крупным снегом, заволакивая пеленой дальние горизонты. Ледяной прозрачный воздух высокогорья не делает дали более различимыми даже для его острого ока: белые волчки колких снежинок скрывают от него далёкие горы Велоти, зубчатыми хребтами застывшие на востоке. Ветер треплет серебристые волосы Партурнакса, развевает полы и рукава одежд. Лоб и брови его нахмурены, глаза повторяют цвет зимней бури – серебристо серые с ясным металлическим отливом. В них то кружит отражённая метель, то замирают пляшущие льдинки, то рябью мелькают картины давних лет, почти незапамятных времен. Он продолжил бы стоять так ещё несколько часов, быть может, однако он слышит сзади шаги и простое, но редкое приветствие: — Дрем Йол Лок. — Опять…Так долго добираться сюда только для беседы с нелюдимым Дова? — усмехается Партурнакс. — Ну что ж…Тогда здравствуй снова, Довакин. — Мне нужно поговорить с тобой. — Тинвак? Хорошо…Хоть мне и чужд ваш язык. Говори, если тебе есть, что сказать. Хоть я и догадываюсь, что именно ты хочешь обсудить… Алдуин,не так ли? — Да. — Следует краткий ответ. — Древние легенды жителей этой земли говорят, что Алдуин... Что все вы – дети Акатоша. Почему он хочет уничтожить мир, полный того, что создал его отец? Партурнакс медлит с ответом, повернув голову обратно. Там, на востоке, за дюжину перелетов, лежит в руинах древний храм драконьего культа, покинутый много веков назад. Дракон вздыхает, и, прикрыв на секунду глаза, произносит вполоборота: — Ты знаешь, что мы живем здесь уже не один век? — Да,ведь Акатош создал вас давно… Очень давно. Партурнакс оборачивается полностью. — Его он создал первым.

***

      Когда первые люди ступили на земли Тамриэля и Акавира, явившись с замерзающей навеки Атморы, Дов – драконы – уже владели их небесами. Гордые и вольные, они говорили – могучим Языком, дарованным им свыше, рекли, верша судьбы друг друга и всего, что слышало их голоса. Их было много, все были детьми Акатоша, но был и первенец, одаренный великой силой – Разрушающий Пожирающий Повелитель, Алдуин. Он был наречён так не зря, способный однажды заменить отца на месте повелителя этих небес и всего, что под ними. Затем были Вультурьйол, Нааглив, Дюрневир… Многие могучие драконы, многие звучные, грозные имена. В них и ярость пламени, и вой ледяных буранов, и звук, что даже неживое слышит, содрогаясь, но лишь одному сыну уготован будущий трон. Власть и сила горящими буквами уже вписаны в его имя.       Алдуин был первым творением, и в него Акатош вложил весь пыл создателя. Как и всем после него, даровал крылья для высокого полета, чешую тверже железа и когти острее клинков, голову царственно увенчал рогами, будто подобием короны. Но так, как его, не одарил он больше никого. Много было братьев у него, много сильных, красивых Дов. Одни, облачённые в шкуру белую, как снег, управляли ледяными буранами и холодными ветрами, другие, сверкавшие медной бронёй, повелевали пламенем, третьи одним только словом покоряли токи жизни в телах бескрылых, но ни одному больше не досталось ужасной красоты и силы Алдуина. Черной, сверкающей, будто эбонит, чешуей, с шипами, усеявшими даже навершия крыльев, он походил на исполинскую черную скалу. Пламенем своим затмевал он солнце, а взмахами крыльев делал ночь чернее сажи, чернее самой ночи. И голос его был самым громким, и Крик его – сильнейшим. Когда решил Акатош сделать своих сыновей наместниками над бескрылым родом, он даровал им способность принимать облик, похожий на облик людей и меров, дабы их истинный вид не ужасал земных существ до смерти. Но даже обращаясь, не терял Алдуин своей мрачной красоты: высокий, с могучим сложением и горделивой осанкой, с горящими красным огнем глазами. Черная, непослушная грива и черные же одежды создавали облик суровый и мрачный, черты лица, словно высеченные в камне, были резки и правильны, тонкие губы почти всегда складывались в безмолвную, холодную улыбку, а разлет угольных бровей напоминал крылья.       И вот Акатош открыл детям своим небо, и драконы разлетелись по Нирну, выбрав себе наделы. Если кто-то был не согласен со жребием, он вызывал соперника на поединок, и на дуэли Слова и Голоса оспаривал его. Порою Дов схватывались не ради земель, а ради того, чтобы выяснить, кто сильнейший. Алдуин, конечно же, тоже сражался. Ведь ему хотелось быть первым, и не только первым из сотворённых, но первым из всех братьев. Не только по рождению, но и по праву. По праву собственной силы.       Он сражался и одерживал победы, и всё больше драконов признавало его могущество. Сотрясал небо и землю голосом до тех пор, пока последний брат, оспаривавший его превосходство, не признал его Ту‘ум сильнейшим. Первый по рождению наконец стал первым по наречению. Он долго добивался этого, и чем более сильных противников он побеждал, тем более росла его уверенность в собственном превосходстве, в собственной исключительности. «Отцу принадлежит трон небесный, я же возьму себе трон земной».       Многие люди признавали в драконах божественных потомков Неба, вознося им молитвы и прошения. Они строили дома, учились обрабатывать камень, создавать орудия, но им не хватало самого главного – Речи. Многие и многие поколения их выражались, используя слова и несложные, короткие фразы, но истинной Речи – письменной Речи, свода букв, правил и законов, у них ещё не было. И тогда некоторые из Дов, наблюдавшие за тем, как бескрылые существа строили первые храмы, обучая людей, дали им свою письменность. И все люди стали поклоняться драконам. Они возводили пышные святилища, приносили богатые дары, и очень скоро появились первые жрецы Культа Дракона. Видя это, Алдуин ликовал. В воплощавшемся замысле Акатоша он был одной из ключевых фигур. Прекраснейший, неоспоримый, совершенный, он будет править всем, на что падает солнечный свет и ночная тень, а остальные драконы станут ему в этом подмогой. Все драконы сильны и достойны, но лишь двоих он приблизит к себе. — Ты будешь моим правым крылом, брат. — Говорит Алдуин Партурнаксу, второму из сотворённых драконов. Партурнакс лишь сдержанно улыбается. В его задумчивых глазах, кажется, всегда отражается чуть печальное северное небо, которое он часто созерцает во время раздумий. Длинные, прямые серебристые волосы падают ему на плечи, а красивые загнутые рога двоятся на концах. И облик Партурнакса, и одежды неяркого, благородного серого цвета будто бы испускают мягкое, неясное сияние, отчего он кажется бледнее братьев. Он не так широкоплеч, но строен и светел, и это будто бы делает его выше. Изящные черты Партурнакса мягче черт Алдуина, и улыбка его другая – сдержанная и мудрая. В нём нет страсти к стремительным полётам, Ту‘ум его редко звучит под облаками; больше всего Партурнакс любит уединённые скалы и отвесные горные кряжи, где, устроившись меж камней, может он неподвижно замирать подобно изваянию, долгие часы размышляя и озирая пейзажи внизу. Старший брат порой не понимает его, такого спокойного и отчуждённого. Между ними разница лишь в несколько минут творения и в великое множество поступков и мыслей. Кажется порою, что они противоположны во всём.       Прочие драконы – белые, бронзовые, ледяные, каменно-серые, зеленые, созданы более похожими. Все они парят в небе, все охраняют свои наделы и соревнуются в искусстве Ту’ума. Каждый ищет способ увеличить своё могущество и одолеть соперников в поединке. Каждый свободен и горд, и каждый достоин править. Но есть среди них ещё один выдающийся Дова. Одавинг – младший. Позже всех созданный, будто прекрасный, завершающий венец. Он похож на своих Первых братьев: такой же статный и рослый, как Алдуин, с могучими плечами, с растрёпанной алой гривой. В движениях его сила, а в душе – огонь, ликующий, радостный и чистый. В небе он неутомим, как неутомим и брат его в своей гордости; полёт Одавинга опережает ветер, крылья рассекают небо, а когти даже не касаются облаков – так высоко он летит. Он то парит, зависая в небе, будто исполинский орёл, и солнце, просвечивая, сквозь нежную перепонку крыла, освещает тонкие-тонкие сосуды, пульсирующие горячей молодой кровью, то мощными толчками взмывает ввысь, разогнав облака, то нырком падает подобно соколу. Его чешуя переливается на свету, и даже солнце, кажется, ликуя вместе с ним, отблескивает рубиновыми лучиками по драконьей спине. А как силён его голос! Одавинг слышит раскатистое «Йол!..» и, отвечая на Слово брата, вторит: «Тор Шуль!» Крик вырывается из груди, отдаваясь в небе гулким эхом, пламя сияет, возносясь до облаков! Алдуин довольно усмехается, видя, как похож на него младший брат. — Станет хорошим помощником… — Думает он. — Левым крылом. Наконец, Одавинг устает от бесчисленных пируэтов и невообразимых петель, и садится на скалу, мягко замедлившись. Обратившись, он рукой откидывает волосы со лба, и, улыбаясь, жмурится, наслажаясь передышкой. Он закидывает голову и смотрит на небо, открывая бездонные глаза. Чистые, ослепительно яркие глаза цвета ясного морозного неба. Их взгляд, который должен быть пристальным, мягко и рассеяно устремляется ввысь. Каким же кротким выглядит он, когда в нём присутствует мечтательная задумчивость! В такие мгновения похож он на другого старшего брата, Партурнакса. Когда его лицо не омрачено тяжелой думой, оно так же разглаживается, становясь отчужденным и словно слегка неземным. Возвышенные, безмятежные черты его словно созданы,чтобы принадлежать мечтателю.       Часть себя видят в нем и Алдуин,и Партурнакс. Однако если бы Одавинга спросили,кто из братьев более мил ему, он бы не сумел отыскать ответа. Зачем выбирать, если старших – двое? А Одавинг не любит делать то, что не понимает, и не стремится понять то, что не хочет.       Двух ближайших соратников избрал себе Алдуин. Он уже решил, каким будет его новое царство, раскинувшееся от горизонта до горизонта. Облетая свои земли, он везде встречал восславления и почести, и, казалось, не было места, куда бы не дошла слава о Первенце. Его возносили и воспевали и люди, и младшие драконы, даже не решавшиеся уже вступить в поединок с ним. Алдуин видел это, и чем чаще, тем больше росла его уверенность в собственном исключительном совершенстве. — За что чтут меня? — думал он, — За силу? И за силу же мне поклоняются. Кто прав, тот и правит, а значит, в силе – правда.Тогда и правым во всем и вся надо быть сильнейшему.       Алдуин был могуч, но, как ни печально, ещё могущественней была его гордыня. Сперва она, совсем незаметная, что-то неразличимо шептала глубоко в душе Первенца, затем, становясь всё больше и ощутимее, делала голос всё громче, громче, громче… Пока не слилась с внутренним голосом Алдуина и не затмила его разум. — Если я – повелитель всего, то и повелевать могу всяко, как пожелаю. Правда моя – в силе, и право моё – неукротимо! И вот уже видит он себя и царём, и солнцем, и новым, самосозданным богом над землей. Вседозволенность отравляет душу Алдуина, и в глазах, где раньше горел чистый огонь, нынче пылает ненасытный, безумный пожар и неутолимая жажда всё большей власти. Всё чаще замечают другие драконы изменения в нём, но не решаются ничего возразить, ведь даже их сердца порой содрогаются от силы Первенца. Партурнакс видел, как день ото дня методы Алдуина становятся всё более жестокими. Себе и своим наместникам он позволяет всё, что только может скорее подчинить непокорных жителей наземного мира. Они носятся по небесам,испепеляя селения, хоть в чем-то противящиеся им. Первенцу словно мало возносимых славословий и величественных храмов, построенных во имя Драконьего Культа – теперь ему хочется абсолютной власти и полного, беспрекословного подчинения. — «Йол» значит не просто «огонь». «Йол» значит власть выбирать, кому гореть, а кому сжигать!       Не проходит и дня, чтобы Партурнакс не усомнился в правильности происходящего. Он видит, как страдают люди и меры под гнётом свирепого нрава Алдуина, и сострадая им, терзается сомнением и чувством вины. Должны ли драконы править? Конечно, ведь это заложено в их природе. Но вот должны ли они угнетать? И вот, рассудив, что раз Алдуин однажды сделал его своим правым крылом, значит, он может прислушаться к его совету, Партурнакс решает поговорить со старшим братом.       В тёмный предрассветный час опускается он на каменную площадь величайшего из храмов, возведенных жрецами Драконьего Культа – на огромный двор Скулдафна. Обратившись, он идёт по двору мимо огромных башен и менее украшенных боковых строений, входит в главный чертог, святилище, где на самом верху открывается потрясающий вид на равнины и находится земной трон Первенца Акатоша. — Йол Лок, брат, — молвит Партурнакс, отворяя тяжелые двери святыни. В самом центре огромной залы, всюду украшенной резьбою, колоннами и множеством свеч на троне восседает Алдуин. — Мне нужно поговорить с тобой. — Проходи, брат. — Раздаётся в ответ. Когда Партурнакс приближается, Алдуин вопрошает, не скрывая гордого превосходства: — Нравится ли тебе этот храм? Рабы возвели его для меня, а высшие жрецы изукрасили резьбой, огнём и чарами. — Этот храм, конечно, красив... Но не кажется ли тебе, что называть всех Йорре рабами слишком... Высокомерно? — начинает Партурнакс осторожно. — Они должны подчиняться мне! — Вскипает Алдуин. — Я – первый, я их властелин по праву рождения и по праву силы! Только сотворив, отец уже вписал господство в моё имя! — Ты не можешь укрощать их огнём и страхом! — Я уже укротил их! Страх и боль – лучшее подтверждение моей власти, потому что испытав однажды, бескрылые не забудут их никогда! — Ты ошибаешься. — Да? А ты нет? — Алдуин осклабляется. — Чем хочешь укротить их ты? Своей бездействующей мудростью? Умными речами? Разговорами-загадками? — Мягкостью. — Кротко отвечает Партурнакс. Алдуин давится смехом. — Мягкостью? Твоё уединение лишило тебя рассудка! Ты, видимо, забыл их нрав, так я напомню тебе: они забывают всё хорошее, стоит ему случиться более чем единожды. Дай им волю, и они перестанут чтить нас! — Если ты не дашь им воли, они против нас восстанут. — И что с того? Если эти жалкие создания забудут, кто мы, я помогу им вспомнить, кто они! — Огнём и болью? — Да! — Алдуин устремляет взгляд прямо в серые глаза брата. — Если что-то откажется мне подчиняться, если по какой-то причине я не смогу править этим, я это уничтожу. — Разве для этого нас создал отец?! — Восклицает Партурнакс, отчаявшись вразумить брата спокойным словом. — Я не могу принять этот путь, ибо это недостойно разумного создания! Алдуин, резко развернувшись, хватает брата за горло и прижимает к холодному камню. — Не пытайся обмануть свою природу. — Шипит он свирепо, неотрывно глядя брату в глаза. — Наши судьбы записаны отцом в наших именах! Моё имя создано, чтобы править, так же, как и твоё! Будь моим соратником и раздели мою власть, или выйди против меня, чтобы я потом тебя уничтожил! Он сжимает хватку, а затем резко отпускает шею брата, отталкивая от себя, разворачивается и быстрым шагом направляется прочь. Партурнакс падает на одно колено и заходится кашлем, потирая горло, на котором наливается красным отпечаток ладони Первенца. Он смотрит вслед уходящему брату, смотрит, как трепещут от быстрой ходьбы полы его тёмных одежд, как угольно-черные волосы развеваются за спиной. Он шагает быстро, зло и порывисто, и так же порывисто взмахнув руками, вмиг обратившимися в крылья, срывается в полет с верхнего этажа храма. Надежда Партурнакса, что спесь брата угаснет после разговора рушится окончательно, и вновь он вынужден мучительно размышлять о том, как спасти род Йорре. Кое-как встав, Партурнакс покидает храм и возвращается на вершину Монавен.       Долгие и тяжелые размышления приводят его к решению, кажущемуся верным. Алдуин – сильнейший, это не вызывает сомнений, ведь все Дова, оспаривавшие его первенство, были побеждены. Но тогда Первенец бился один на один, и на кону стояло его первенство среди собственного рода. Теперь он уничтожает безответно слабых сотнями и тысячами, предавая их огню безо всякой достойной причины. Только Дов могут биться с Дов, и если они не остановят гордыню брата сейчас, она уничтожит всё, что есть сейчас и не даст родиться тому, что будет потом.       Созвав совет старших драконов на вершине Монавен, Партурнакс оглядывает собравшихся и громко вопрошает в звенящей тишине: — Вступитесь ли вы со мною за бескрылый род ? Драконы начинают роптать между собой, поражённые его словами. Вультурьйол, Дова с тёмно-зелеными глазами, и чешуёй цвета тёмной бронзы нарушает общее смятение: — Ты хочешь выступить против брата, Партурнакс? — Алдуин поставил себя выше отца, и теперь его гордыня угрожает всему живому. Он не остановится, пока все расы Нирна до единого создания не склонятся перед ним, а небо не отдаст ему свой трон. Его власть – смерть и ужас, она сокрушает на пути всё, и даже Кветсегол стонут под этим бременем. — Не хочешь ли ты власти превыше власти брата? — Недоверчиво щурится Саротар с синей, как древний слежавшийся лёд, кожей. — Ты ведь был его правым крылом, так отчего б не желать тебе стать первым? Партурнакс вздыхает. — Власть бывает разной, однако я высшей властью изберу владеть собою. Я не хочу повелевать людьми ни как он, ни как кто-либо из вас… Я хочу, чтобы мы снова Говорили лишь тогда, когда нельзя молчать. Огонь собственной души нужно укрощать, чтобы он не опалил весь сущий мир. — Он сокрушит и тебя, и бескрылых созданий земли! У них нет голоса, они слабы против него! — Вскидывается Вульйотнак. — Так почему же мы не дадим им Голос? — молвит Партурнакс в ответ. Драконы вновь начинают судить, шелестя крыльями и чуть скрипя когтями о скалы. Наконец, решение приходит к ним. Некоторые Дов принимают сторону Партурнакса, выбирая путь Голоса, остальные же не желают разделить высший дар с бескрылыми. — Мы не станем учить их нашему слову, — говорят они, — Но и тебе не помешаем делать это. Партурнакс следит за улетающими братьями с вершины Монавен. С ним остаётся лишь трое последователей. Вскоре и они, решив, что делать дальше, прощаются с Партурнаксом и удаляются, дабы найти себе первых учеников. Стоит им скрыться из виду, как Партурнакс опускает голову и тяжко вздыхает. Сделать предстоит многое.

***

Алдуин в бешенстве ходит по зале. Непокорность всегда тихого брата выводит его из себя. На его верность надежды более нет, но...К удаче Первенца, оставался ещё один вариант. Дверь храма распахивается, и в залу входит красивый юноша в алых одеждах. — Здравствуй, брат. — Приветствует он. — Йол Лок, Одавинг. — Улыбается Алдуин. — Подойди ближе и посмотри, зачем я позвал тебя. Юный дракон повинуется, по ступеням поднимаясь ближе к трону. — Узри. — Шепчет Алдуин, и громко произносит Слово Силы. Всё факелы и свечи, стоявшие в огромной зале, вспыхивают ярким огнём. Взору Одавинга предстают стены и колонны, украшеннные каменной резьбой. Она изображает сцены молитв, внизу стоят сосуды с дорогими маслами, лежат россыпи золота и драгоценных камней. Хоть молодой дракон и не ценит подобного, у него вырывается тихий вздох. — Посмотри как чтят меня подданные. — Говорит Алдуин, сладким медом вливая речь свою в уши брата. — Видишь, сколько всего они делают для меня? Одавинг лишь озирается и потрясенно кивает. Он и предстваить не мог, насколько люди чтят его брата-Первенца. — Это самое малое из того, что есть в моём храме. Подойди сюда. — Манит он Одавинга. Юный дракон приближается, и восхищение отнимает у него дар речи: за выступом храмового этажа открывается вид на огромный двор, а за ним простиралается вся страна до далёких, туманных западных гор, а звездное небо, мерцающее над равнинами, будто куполом накрывает всё под собой. — Видишь? — Шепчет Алдуин. — Всё это принадлежит мне. Но тебе, мой милый брат, я готов дать это, я могу разделить с тобой власть, сделать тебя своим правым крылом. — Правда? — Молвит потрясённый Одавинг и хмурится. — А что... Что я могу дать тебе? Алдуин смеётся. — Ничего. Просто будь со мной. Откликнись на мой зов, когда я назову твоё имя. Ведь… — он приподнимает подбородок Одавинга двумя пальцами, заглядывая ему в глаза. — Братья должны во всём помогать друг другу.

***

      Очень скоро соратники Партурнакса приводят учеников – нордов-воинов, полных решимости стать Языками. Так собираются звать себя они, вознамерившиеся овладеть силой драконьего Крика. Среди отважных воинов были даже прославившиеся в боях герои нордов – Феллдир, Гормлейт и брат её Хакон. На одном из склонов Монавен их орден, наречённый Путём Голоса, строит цитадель. Там, в просторных залах, в безмятежном уединении, первые драконы-Наставники учат искусству Крика первых Языков. Спустя долгие месяцы медитаций, изучения драконьей речи и техник дыхания покидают они пределы цитадели, неся Слова Силы бескрылому роду.       Тихой безоблачной ночью Партурнакс неподвижно стоит, смотря далеко на восток, туда, где за густыми облаками прячется меж гор огромный храм Драконьего Культа, построенный для Первенца. Он мог бы, погружённый в думы, оставаться недвижным долгие часы, но слуха его достигает голос юного Одавинга. — Брат, представляешь, я был в Скулдафне, храме Алдуина! Там так красиво и пышно, должно быть, люди превозносят его, раз делают такое! — восклицает он. Партурнакс вздыхает тяжело и гулко. — Что-то не так? — заглядывает ему в глаза младший брат. — Они строят пышные храмы не оттого, что любят Алдуина. Ими движет страх. — печально отвечает он. Одавинг замирает. Слова Алдуина никак не вяжутся с тем, что говорит Партурнакс. — То есть, они делают лишь из-за гнёта и ужаса? — Именно. — Холодно изрекает старший дракон. — И именно поэтому несколько месяцев назад я созвал совет. Нам нужно действовать, если мы не хотим видеть скорую и мучительную гибель этого мира. — Ты созвал братьев для того, чтобы свергнуть Алдуина? — прямо спрашивает Одавинг, становясь вмиг серьёзнее и печальней. — Но ты… Не хочешь его власти, ведь так? Зачем тогда? Партурнакс тяжело вздыхает, понимая, как трудно будет это объяснить. Каким бы гордым, поспешным и своенравным не считали его прочие драконы, как бы не равняли его с братом-Первенцем, Одавингу было неведомо злобное коварство и неоправданная жестокость. Простое, открытое сердце юного дракона, казалось, был неспособно было воспринять происходящее, а ум – осознать его. — Я не хочу свергать его ради власти или силы. Я хочу защитить этот мир и бескрылый род. Подойди сюда. — Мягко просит он, и когда брат приближается, Партурнакс указывает на сотни маленьких огоньков, разбросанных далеко внизу. — Видишь? Это огоньки людских поселений. А теперь посмотри сюда… Рукой он указывает туда, где багровым костром полыхает пожарище, устроенное приспешниками Алдуина. — Так же и силы Йорре и Дов. Маленькие искры питают большое пламя, а вот неукротимая огненная буря уничтожает всё… Я же хочу уравнять шансы. Хочу дать людям и мерам хоть немного нашей силы, хотя бы крошечный шанс защитить себя. А Алдуин... Он, словно огненная буря, несёт одно разрушение. — Но ведь огонь... Это наша сущность. Суть наших сердец. Неужели и я тоже тогда… — Понижает голос Одавинг. — Ты? — Хмурится Партурнакс, но тут же смягчается. — Нет. Ты горд и поспешен, это правда, и своенравный огонь также горит в тебе. Но ты осознанно не творишь того, что творит твой брат. Не уничтожаешь города, чтобы покорить себе бескрылых. — Значит… Я другой, да? Партурнакс нечитаемо смотрит на брата. — Да. И это спасёт тебя. — Спасёт? От чего? — Совсем скоро разразится война между Йорре и Дов, что их угнетают. Смертные попытаются убить своих бывших владык, но не тронут тех, кто был их наставниками. — Ты хочешь, чтобы я тоже обратился против Алдуина? — Я не прошу сражаться с ним. Я лишь прошу примкнуть ко мне. Так я смогу защитить тебя. Одавинг мрачнеет. Слова Партурнакса противоположны тому, что он услышал в Скулдафне,но что-то говорит ему, что правды в них больше, чем в горделивых речах Алдуина. — Прости, Партурнакс… — Одавинг отступает на шаг. — Я не знаю… Не могу выбрать между двумя братьями. Он, обратившись, взмывает в воздух. Партурнакс остаётся на земле, провожая его взглядом, и сердцем неясно предчувствует грядущую беду.       Она не заставила себя ждать. Лишь занимается рассвет, и новая заря окрашивает вершины гор розовыми лучами, на ступени цитадели падает громадная тень. Снизившись, она обретает очертания высокого мужчины, облаченного в чёрное. Алдуин уже знает о том, что сила рода Дов теперь доступна и смертным, и это не нравится ему. — Партурнакс! — громовой голос разносится эхом по пустынным залам цитадели Монавен. — Я знаю, что ты здесь, и знаю, что ты сделал! — Вот как… — Раздаётся в ответ. — Хорошо. Значит, голоса Языков слышны не хуже драконьих. — Ты смеешь насмехаться надо мной?! — Разъяренно ревёт Алдуин. — Попирать наше родовое право на силу и так нахально этим бахвалиться?! — Я не попирал чести Дов так, как ты попираешь жизни Йорре! — Они жалкие черви, ползающие передо мной на коленях! Я доказываю им свою правду и право на власть, а они подчиняются мне! — Правду не нужно доказывать всякий раз, когда она звучит, а настоящая власть не нуждается в постоянном утверждении. — Моя правда – это моя сила. Прав тот, то сильнее всего, а сильнее всего в этом мире – я! — Сила – это ещё не всё, брат. — А что по-твоему «всё»? Жалость? Созерцание неба? «Любовь»? Мы созданы, чтобы править, и ты знаешь это! — Клокочущим от злобы голосом шипит Алдуин, хватая брата за горло. — Я даю тебе последний шанс, Партурнакс: одумайся. Встань на мою сторону и исправь то, что ещё можешь исправить! Одной рукой схватив Партурнакса за шею, Алдуин приподнимает его над полом: — Я дал им надежду, и я не отступлю от данного им Слова! — Хрипит Партурнакс. — Вот как… — Скалится Алдуин. — Значит, твой выбор сделан… Партурнакс кивает, невероятным усилием двигаясь в мертвой хватке Первенца. — Ты просто жалок! — рычит Алдуин, и, размахнувшись, рывком отбрасывает брата с такой силой, что тот, ударившись о стену, с глухим стоном сползает по ней, оставаясь лежать на полу. Голова Партурнакса звенит, и, кажется, раскалывается от боли. Левый рог, отколовшись, со стуком падает в отдалении от бывшего владельца. Алдуин подходит ближе и склоняется над братом, хватая того за грудки: — Я думал, что ты Дова, но ошибся. Ты раб, такой же как те, кого ты обучил Словам силы. Я покараю всех вас. Сначала сожгу дотла их, а затем вырву тебе горло собственными когтями! А пока... Валяйся в ногах! Рука Алдуина вновь смыкается на чужом горле, и он с силой приподняв брата, бьёт его затылком о камень пола. Перед глазами Партурнакса зажигается багровая вспышка, он проваливается в темноту.

***

Далеко внизу кипит лютая схватка. Впервые за долгие годы, драконы и смертные бьются на равных. Голос против Голоса. Вот только Слова у людей иные. Иная природа позволила им создать иные Ту’умы, Крики смертных против Криков Дов. Огонь низвергается с небес, и тысячи пылающих обломков обрушиваются на землю. Крылатые тени мечутся в небе, когда оно оглашается ревом бывших правителей. Война Драконов, сражение людей за право своей свободы от власти Дов, разразилась. Крики людей и зверей, звон и лязг доспехов, удары клинков и сполохи заклинаний, железо и чешуя, сталь и когти, крылатые против двуногих, Голос против Голоса. Языки, когда-то бывшие ученики драконов, служители культов, теперь говорят не во славу своих повелителей, а против их господства. Падают на землю, оглашают своими стонами все вокруг драконы и люди. Назад дороги нет, и миру уже не бывать таким, как прежде.

***

      Одавинг идёт по тихому осеннему лесу, освещаемому светом полной луны. Размышления никогда ещё не давались ему так тяжко. Война людей и драконов. И виною всему — его старший брат, возжелавший покорить смертный род. Как такое возможно? И почему он раньше не заметил того, к чему всё движется?       Голоса людей выводят его из тягостных дум. Повернув голову вслед за звуком, он замечает группу драконьих жрецов, направляющихся, должно быть, с паломничеством в другой храм. Юный дракон ускоряет шаг. — Йол Лок, — Приветствует он служителей культа, почтительно кланяющихся ему, — Скажите мне, где тот, кого вы зовёте господином, Алдуин? Один из них хочет было ответить, но его прерывает шум и треск ломающихся ветвей. — Алдуин..? — Неуверённо зовёт Одавинг. Но вместо брата на поляну врывается две дюжины нордов, потрясающих мечами. С кличами они бросаются в атаку, убивая почитателей ненавистного культа. Видя их искажённые ненавистью лица, Одавинг понимает, насколько был прав Партурнакс. Йорре и правда ненавидят своих, теперь уже бывших, владык. Настолько люто, что готовы проявлять к жрецам брата жестокость, подобную жестокости драконов по отношению к ним самим. С яростным ревом кидаются они на соплеменников, и даже заклинания жрецов бессильны против бурлящей злобы. — Остановитесь! — Кричит Одавинг, всё же вступая в драку и тщетно пытаясь остановить кровопролитие. Не обращаясь, чтобы не ранить ненароком смертных. — Алдуин, где ты? Брат, помоги! Он помнит, что сказал ему брат, знает, что храм недалеко. Алдуин поможет, обязательно… Ведь братья должны во всем помогать друг другу. Но черная тень, закрывающая полнеба, не появляется. Вокруг кипит бой, и как бы ни хотел Одавинг удержаться от этого, он и сам начинает сражаться всё злее и злее. Дюжина лучших воинов, закаленных в битвах, окружает молодого Дова, и Одавинг понимает: либо они, либо он. Скаля зубы, он поднимает руки, чтобы вот-вот обратиться в истинный облик, но один из воинов набирает в грудь воздух и выкрикивает три страшных, громогласных слова: — Джор..За Фруль! Волна неведомой доселе энергии прошивает тело Одавинга, заставляя сердце молодого дракона пропустить удар. Его, кажется, сковывает ужасающий паралич: дыхание перехватывает, в глазах темнеет, а голова словно наполняется туманом, не дающим осознать чудовищный для него смысл извращённых Слов. Он падает на колени, чувствуя, что ни он, ни его разум попросту не могут понять Слов, которые пронзают его насквозь. Одавинг хватает ртом воздух, потеряв осознание пространства и реальности. Страшный Крик лишает его сил, вселяет смертный ужас бескрылого создания, противный его природе. — Да будет Шор милосерден к тебе! — раздается свирепый крик.       Одавинг чувствует, как холодная сталь меча касается кожи, оставляя широкую царапину на его спине. Боль немного отрезвляет, и он отбивается, призывая силы огня, доселе не изменявшие ему ни разу. Норды, точно не ждавшие более сопротивления, вздрагивают, но схватка не стихает. Всё новые и новые удары сыплются градом, пока одному из воинов не удаётся, глубоко полоснув по плечу, сорвать с губ дракона первый стон. Вид драконьей крови словно приводит нордов в исступление, и они наседают с новой силой.       Одавинг слабеет всё больше, но и воины уставают. Менее удачливые лежат на земле, выронив клинки. Отшвырнув от себя ещё одного бойца, Одавинг вдруг видит перед собой того, кто пронзил его сердце неведомым Ту’умом. Он бросается на человека, надеясь пробиться к свободе, призывая на подмогу все оставшиеся силы огня, но тут один из повергнутых наземь нордов дотягивается до выпавшего меча. Коварно скалясь, он выжидает момента – точно перед тем, как Одавинг наносит удар, способный стать роковым – он вытягивается и обухом бьёт дракона по тыльной стороне колена. Одавинг коротко рычит от вспыхнувшей боли, запинается… И замирает, потому что из его груди торчит меч, пронзающий ещё живое сердце. Уцелевший норд подходит ближе, и, грубо уперевшись ногой в грудь дракона, вытаскивает меч, дымящийся от горячей крови. Одавинг без сил падает на землю. Те норды, кто способен ещё стоять, окружают его.

***

Придя в себя на холодном каменном полу, Партурнакс охает от боли и хватается за левую часть головы, ощупывая обломок рога. Кое-как держась за стену, он поднимается, выходит во двор цитадели… И осознаёт, что произошло. Земля внизу горит, и дым от пожарищ поднимается к облакам. Небо содрогается от Криков. Война началась. В звенящей голове Партурнакса проносится судорожная мысль. — Одавинг!       Торопясь и страшась того, что каждая упущенная секунда может стоить брату жизни, Партурнакс обращается и несётся на Восток. Он не знает, что именно гонит его именно туда, но когда замечает алое пятно среди желтой листвы, складывает крылья и пикирует, чувствуя неладное. Упав на землю невдалеке от места, где что-то полыхнуло красным, Партурнакс обращается и бросается туда, даже не думая, кто и что ещё может ждать его на поляне. Когда он видит людей, окруживших нечто распростёртое и алое, сердце его обрывается. Партурнакс опрометью кидается в центр круга, где недвижно лежит на земле тело юноши.       Опоздал.       Алые одежды стали рубиновыми от крови, изорвались и превратились в клочья, испачканные, выкрашенные заново горячим багрянцем. Одавинг ещё дышит, но кровь из разорванной груди уже не хлещет, не бьёт толчками, а лишь слабо струится, выбрасываемая замедлившимся сердцем. Тонкая струйка стекает по подбородку из прокушенной в пылу драки губы. Сделав усилие, Одавинг поворачивает голову к старшему брату и слабо улыбается. Партурнакс, падает рядом, дрожащими руками касается его плеч, сдавленно хрипя: — Одавинг, кто..? Он слабо улыбается и благодарно смотрит на Партурнакса тускнеющими голубыми глазами: — Брат…Ты пришёл... Последний румянец исчезает с белеющего лица. Взгляд Одавинга на мгновение задерживается на лице старшего брата. Юный дракон тихо, стонуще вздыхает и опускает веки. Искажённые болью черты, разглаживаясь, становятся безмятежными и кроткими, как в те минуты, когда Одавинг смотрел на небо. — Одавинг?...Одавинг! — сипит Партурнакс, не узнавая своего голоса, но юный дракон уже не дышит. Немигающе глядя перед собой, он шепчет: — За что… Его?       Остолбеневшие воины молчат, понурив головы. Мудрый и всегда спокойный, Партурнакс, первый Наставник Языков, сидит на земле, согнувшись от тяжести и горя, и держит на руках убитого брата. Безвинно убитого в пылу схватки, разразившейся из-за чужой жестокой злобы. Люди, уже привыкшие гордо звать себя драконоборцами, боятся. Их ужасает немая скорбь Дова, одного из первых созданий, рождённых на этот свет. Норды ждут, что ещё чуть-чуть, когда осознание произошедшего придёт к нему, он разразится свирепой яростью, которая уничтожит их мгновенно, как горная лавина, и не смеют шевельнуться. — Наставник… — Несмело молвит один. — Уходите. — Хрипло прерывает его Партурнакс. — Уходите! И воины спешно покидают злосчастную поляну. Свирепый гнев и жгучая боль смешиваются в душе дракона, уже неспособной вместить эту кошмарную бурю. Крик, с трудом сдерживаемый и клокотавший в груди, вырывается оглушительным ревом. Партурнакс воет. Свирепо и скорбно, несравнимо ни с чем, что доводилось слышать этому миру. Воет до тех пор, пока не хрипнет голос, и опускает голову, содрогаясь от беззвучных рыданий, роняя слезы бессильной ярости. — Это всё моя вина, — пульсирует в голове единственная мысль. Солёные капли падают на его руки, на грудь Одавинга, на землю, уже по-осеннему холодную. Партурнакс прижимает брата к сердцу, пряча лицо в его алых волосах. — Прости меня, Одавинг. Я не уберег тебя... — Наставник… — Несмело слышится сзади, и Партурнакс узнаёт голос Феллдира. Дова медленно поворачивает голову и замечает рядом с ним Гормлейт и Хакона. Они хранят скорбное молчание, и лишь спустя несколько мгновений Феллдир тихо продолжает: — Мы слышали твой голос… И надеялись, что рассказанное... Что это было ложью. — Надежда не оправдалась. — Бесцветно отвечает Партурнакс. — Он мёртв. Молодая, яркая сила погублена чёрной спесью… — Ему нужен курган. — Подаёт голос Гормлейт. Боевая раскраска, туманившая черты воительницы, не скрывает её печали, делая лицо ещё мрачней. — Позволь нам помочь тебе. Сила Ту’ума и чары мага заставляют огромные камни вставать в ровный круг. У одного края изголовьем подымается несколько высоких глыб, вытянутых, словно драконьи когти. Партурнакс оглядывает курган, приютившийся под скалой. Одной из скал, на которых любил отдыхать Одавинг после смелых полётов. Языки, поклонившись, отступают, оставляя его одного для прощания. Партурнакс подходит к неподвижному телу Одавинга, и, бережно подняв на руки, несёт его к кургану. Каким же лёгким брат кажется ему сейчас! Партурнакс горько усмехается, действительно ощущал себя старше, сильнее, мудрее... И оттого стократ бесполезнее, потому что главного – не для мира, для себя – он так и не уберёг. Укладывая тело юного Дова в центре каменного круга, Партурнакс тихо изрекает: — Власть силы бессмысленна… И тем более бесполезна, если ради её свершения гибнут невинные. Помните об этом ,когда будете судить ваших врагов. — Мы запомним, Наставник. — Раздаётся из-за спины. — Мы... — Не стоит. Просто...Оставьте меня. Сейчас. Звуки шагов затихают вдали, и Партурнакс остаётся один. Среди пожара золотисто-рыжих осин в сумраке безоблачной ночи алеет красный лоскут. Ночное светило заливает поляну мягким холодным сиянием, освещая неподвижную серебрящуюся фигуру у края кургана. Осенние листья мерно опадают, постепенно закрывая юного дракона пестреющим одеялом. Он, кажется, просто спит, чтобы с наступлением нового утра проснуться и вновь воспарить среди облаков. Партурнакс поднимает голову на небо. На востоке бледным диском сияет печальная луна, и звёзды вокруг поблескивают тысячами колючих слезинок. На западе, далеко за горой, тёмный купол мерцает, освещаясь бликами чар. Черная кипучая боль поднимается из глубины, и лицо Партурнакса искажается ненавистью: — Его убили из-за тебя!

***

4Э 201,18 Последнего Зерна.       Огромная черная тень скользит по светлеющему небу на восток, в сторону рассвета. Сонный стражник Рифтена, неся дозор на башне, это замечает, но не придает значения, списывая все на бутылку черновересковой медовухи. Меж тем черное существо, мерно взмахивая крыльями и направляясь на юго-восток от города, разыскивает что-то среди пестревших осенними красками деревьев. Наконец, разглядев среди рыжеющих листвой осинок серые, местами позеленевшие от мха камни, Алдуин снижается перед древним курганом. Набрав в грудь как можно больше воздуха, Первенец выкрикивает три слова, раскатистым ревом нарушая утреннюю тишину: — Слен...Тид Во!       Вихрь мощной энергии ударяет в небо из центра кургана. Листва,покрывавшая его, разлетается по поляне, земля, запечатавшая его, комьями взлетает вверх. И вот, озаренный сполохами магического света, показывается юный лик... Алдуин довольно скалится, и, приземлившись рядом, обращается в форму, более приличествующую долгожданному, первому за долгие столетия разговору. Одавинг, пробуждённый и поднятый древней силой, открывает глаза, резко вдохнув, и тихо охает от непривычно морозного воздуха, заполняющего лёгкие. Он стоит на земле, озаряемой последними солнечными лучиками месяца Последнего Зерна, падающими с по-осеннему уже холодного неба. — Ну здравствуй, брат. — Слышит он знакомый голос. — Как же давно мы не виделись.. — Потому что я был мёртв. — холодно отвечает он. Алдуин, ждавший такой отчужденности, слегка удивляется. — Зато теперь ты жив, верно? И, кстати, благодаря мне… — Из-за тебя же меня и убили. — Одавинг оборачивается, встречаясь глазами со старшим братом. Алдуин поражается тому, как его немигающий взгляд похож в этот миг на взгляд металлических очей Партурнакса. Холодное небо смотрит в красную бездну без страха, вины и восхищения. Так, как смотрят равные, но отчужденные. Опуская взгляд чуть ниже, Первенец замечает разорванные на груди алые одежды, из-за которых виднеется красный, ещё свежий шрам. Одавинг обращается прежде, чем Первенец успевает сказать ещё хоть слово, резким толчком взвивается в воздух и исчезает за верхушками деревьев. Алдуин молча следит его полёт, обдумывая суровые, холодные слова, кажется, еще одного потерянного брата.

***

      Могучий красный дракон прикован к каменному полу галереи Драконьего предела. Грудь зверя вздымается и резко опадает после недавней свирепой схватки. В холодных глазах, цветом напоминающих небо, отражается одинокий силуэт храбреца, рискнувшего подойти к скованному Дова. Силуэт победителя. — Ты будешь помогать мне, если я обещаю одолеть Алдуина? — раздается вопрос в тишине. На миг глаза дракона затуманиваются воспоминаниями. — Да. Рука в латной перчатке опускает рычаг, приводящей в движение механизм драконьей ловушки. Вокруг раздаются тихие потрясённые вздохи. Освобожденный дракон смотрит на бескрылое существо, выпустившее его на волю.