Ветер на острие лезвия

Хороший бармен нутром чует, сколько кому налить, и вот этому хлыщу нужна бутылка виски — сразу, залпом. Потом знай меняй одну на другую. Столько он не берёт, конечно; всегда заказывает джин с тоником («Со льдом и лимоном, и один для тебя») либо кофе с ликёром — и сразу ясно, за рулём или нет. У Харви глаз намётан, четверть века легавым был как-никак. Раз лакей Уэйнов захаживает в его паб дважды в неделю, значит, неподалёку школа этого… Брюса? Так, вроде. В квартале отсюда есть школа для богатеньких, между православным храмом и приходом пресвитерианцев. Чуднóе соседство, а? Ещё чудней, что Альфред Пенниуорт посещает оба.

* * *

Он, в общем-то, неплохой клиент. («Посетитель, — напоминает Скотти. — Клиенты у проституток». «У девочек», — поправляет Харви. Когда-нибудь он расскажет ей. Или нет.) С Альфредом не особо уютно — он, поди, даже спит навытяжку. Платит щедро, говорит скупо, дёргает уголком рта, обозначая улыбку. Харви помнит его и другим — дёрганым, бешеным, курком на взводе. А ещё помнит, как они с сиротой Уэйнов приходили в участок: солнце било из окон, обливало чернявые кудряшки и седые виски золотом; этот кукольный подпиздыш держал себя с королевским достоинством — было в кого. Альфред за его спиной казался не шести-, а двадцатифутовым. Исполином. Он, в общем-то, неплохой мужик. Для англичанина.

* * *

— «Джеймсон» безо льда и пинту «Гиннесса», — говорит Альфред. — Всем. Урну с прахом на стойку не ставит, но на излёте День всех святых, и с поводом всё яснее ясного. — На небесах пива не будет! — Поэтому мы пьём его тут! — откликается паб хором голосов и звоном стекла. Трезвыми остаются только двое: один пятьдесят дней в завязке, а второй так выговаривает «месса» и «причастие», словно его зажали на школьном дворе и заставили ругаться. Харви наливает им по одной. — Кем он тебе доводился? — Братом, — отвечает Альфред, вдруг просветлев лицом. Видно, ему самому понравилось слово. — За твоего брата, — кивает Харви, выливая свою рюмку на пол.

* * *

— Заходят как-то в паб католик, протестант, лётчик и дворецкий… — Болтун ты, Буллок. — Работа такая, Альфи. Харви поглядывает на него, протирая стойку: спустит ли? Альфред дергает уголком рта. Похоже, они теперь и вправду друзья. Хорошему бармену все раскрывают душу, а Харви хороший бармен, только Альфред — не все. Он немного псих, немного мученик. Ушёл на войну, обратно уже не вернулся, ни в одного парня наверху не верит, но обивает пороги всех богов, прося за брата. Авось, кто-нибудь приберёт. — А почему начал с мечети? Он что, был мусульманином? — Нет. Но если Аллах есть, — Альфред спокоен и предельно серьёзен, — то спросит с него первым.

* * *

— Ты не подумай, я не осуждаю, все мы божьи дети. Моя Скотти вообще буддистка. Подружка её — свидетельница Иеговы. Хочешь, сведу вас? Вдруг тебе пригодится. Или просто друг дружке приглянетесь. Ты ей точно понравишься, блядун старый, насквозь тебя вижу. Ох, и хорош был в молодости, верно? Все дамочки были твои. — Харви, я до хуя польщён, — чинно отвечает Альфред, — Но ни хуя не заинтересован. — Ты же сюда не за выпивкой таскаешься. Будто тебе дома не наливают. — Настоящая цдока начинается, когда сердце больше не болит, — соглашается Альфред. Что бы это ни значило. — О чём я и говорю, — кивает Харви. — Так улыбнись мне, красавчик.

* * *

Скрутив косяк, Харви усаживается напротив статуи Будды. Вот ноги ему так ни в жизнь не скрючить. — Не знаю, как и что, уж извиняй… — говорит он, чиркая спичкой. — За мёртвых просить не стану, только за живого охламона. Чтобы, ну, знаешь… — он вдыхает сладковатый дым, удерживает сколько может, и вот они с Буддой уже улыбаются оба. — Чтоб жил подольше. Бедовый он, подставляется зазря. Если Иисус не справится, помоги ему, а? По-братски. — И ещё есть один салапет, за ним тоже пригляди, — на второй затяжке спохватывается Харви, а потом вспоминает гордую маленькую голову, облитую золотом, и светловолосого великана позади. — Хотя там Иисусу уже помогают.