Вдох-выдох-вдох

Не было. Нет. Не будет. Никогда. Иллюзия. Пресная и безвкусная. Настоящего – никогда не будет. Вся жизнь. Все чувства. Все похоже на тень. На тень пламенно-жаркого, мрачного, но по-настоящему существующего. Но все, что есть в том, кого раньше звали Артано, все его собственное мигом блекнет за почтительно-испуганным «Хозяин». И он снова становится тенью. Быть может, он – большее. Быть может, сам по себе он действительно живет. А не существует. Было? Есть? Будет? Когда-нибудь? - Ничтожество. – Презрительная, но в то же время безразличная еле заметная усмешка. Он не спорит. Он не пытается спорить. Он примет все, как есть. Он смирится. Покорный воле Хозяина, лишенный права на собственное мнение – это ли тот, кого после прозвали Жестоким? Он опускает взгляд, прикрывая глаза, медленно и хрипло дыша. Стараясь не сбиться. Вдох-выдох-вдох. Это же так легко. Но почему-то в последнее время все труднее дышать ровно. Все сложнее не сбиться с давно установленного ритма. Хочется нарушить цепочку вдохов и выдохов. Разорвать ее, но слабого звена до сих пор не находится. Нельзя задерживать дыхание. Нельзя дышать полной грудью. Можно только вгонять себя в жесткие рамки тихого «вдох-выдох-вдох». Хозяину – можно все. Ему – нельзя. Ничтожество? Значит, так оно и есть. Или же можно выбить именно это звено в сковывающей его цепи, именно за это уцепиться и оттолкнуться, чтобы доказать обратное? Он может. Он не хочет. Легче всего оставить все, как есть. Вдох. Выдох. Вдох. Главное – оставаться спокойным. Главное – оставаться ничтожным. Таким, какой он сейчас. Вернуться к Артано – поздно. Бежать к Гортхауру – рано. Надо поддаться цепи, расслабиться, и тогда звенья с глухим звяканьем сами спадут на каменный пол. Было ли? Есть ли? Будет ли существовать? Наверное, хоть когда-нибудь? - Настолько жалок. Но жалости не вызываешь. Что ж, похвально. Ты хоть чему-то научился. Он научился терпеть и молчать. Он научился идеально-несносному «вдох-выдох-вдох». Только порой цепочка рвется сама собой, как ни старается он дышать ровно. Когда надо – та лишь прочнее сковывает. Когда нужда в цепях становится еще больше – та распадается на маленькие, ничем не связанные звенья. Только как-то незаметно он разучился жить и чувствовать. Единственным воспринимаемым чувством осталась боль. Но и та уже стала однообразной. И она движется по замкнутому «вдох-выдох-вдох». Ее не надо терпеть. Надо лишь правильно дышать. Можно захлебываться воздухом, можно стараться не вдыхать горькую пыль. Но порой восстановить дыхание очень сложно. Он не собьется. Забыть о том, что было и не думать о том, что будет. Жить настоящим, даже если оно похоже на тень? Хозяин не отдает приказа. Но есть вещи, которые понятны без лишних слов. Есть то, для чего не нужен приказ. Для чего не надо загонять себя в это проклятое «вдох-выдох-вдох». Когда можно попытаться дышать так, как тебе хочется. Потому что по-другому – нельзя. Не в первый раз и не в последний. Только кажется, что как только рвется цепочка, на него сразу же накидывают новую. Вырваться. Снова взлететь, поднимаясь облаком из подземелий. Но поздно. Он уже забыл, как летать. Он научился падать. Когда надо кричать, он молчит. Он научился слишком многому. Саурон невольно выгибается с полушипом-полустоном, когда Мелькор чуть прикусывает пульсирующую на шее вену. Он не будет кричать. Ему можно лишь дышать. Мерно, спокойно. Но порой это просто невозможно. До боли сложно. Хриплый короткий вдох, медленный, свистящий выдох. Жар накатывает волнами, душит, укутывает, заставляет жадно хватать пересохшими губами ускользающий воздух. Задыхается. Мысленно кричит. Но вслух – лишь то же покорное «вдох-выдох-вдох». Бессильно царапают ногти металл на груди Хозяина. Глухой противный скрежет. Путаются длинные черные пряди и разметавшиеся золотистые кудри. Саурон чуть откидывается назад – он знает, что сильные руки Хозяина не дадут ему упасть. Над коротким воротником обнажается бледная полоска кожи с багровыми пятнами. Златовласый прикрывает глаза, ресницы вздрагивают, когда Мелькор с тихим, еле слышным бархатным смехом проводит кончиком языка по чуть влажной коже. Он привык. Давно. Но сдерживаться все еще трудно. Почему-то даже идеальное «вдох-выдох-вдох» не помогает. Хочется дышать так, как легко. Не задумываясь. Вдох. С тихим шуршанием, сминаясь, опускается на каменный пол горой складок плащ. Выдох, короткий и резкий, из прокушенной губы проступает соленая алая капля. Металлический привкус во рту. Вдох… Дышать, главное – дышать… Тьма станет его единственным покровом, когда такой же грудой бесформенной ткани мягко опустится на пол ненужная одежда. Несмело касаясь черных гладких прядей, Саурон с еле слышным хриплым стоном запускает дрожащие пальцы в волосы Хозяина, перебирая их. То и дело натыкаясь на холодный металл доспехов. Когда между ними не будет мрачной стали? Саурон покорно ждет, сидя на коленях у Хозяина. Прикрыв глаза. Еле заметно сжав кулаки. Закусив нижнюю губу. Дышать. Не сбиваться. Мелькор чуть усмехается. Так забавно смотреть на пытающееся сопротивляться ничтожество. Он не будет прекословить. Он подчинится. Он знает… Он знает слишком хорошо, что будет дальше и что бывает с теми, кто хочет доказать, что он не столь ничтожен. Порой легче бежать и кричать. Но оставаться на месте и молчать в разы труднее. Запирать самого себя в клетку и поддаваться цепям. Быть покорным. Того, кто научился этому, и называют ничтожным. Напрасно. Резкий вдох со вскриком – больно. Короткий выдох сквозь зубы – безумно не хватает воздуха. Руки Хозяина, сцепленные за спиной, не дадут ему упасть. Можно. Сейчас – можно. Влажные пальцы соскальзывают с гладких доспехов – не за что уцепиться. Хриплый стон сквозь сжатые зубы, ногти впиваются в потную ладонь, оставляя красные полукружные следы. Хочется прислониться щекой к хладной стали, остыть, остановиться на мгновение, восстановить сбитое дыхание. Но нельзя. Кудри прилипают к раскрасневшимся щекам, намокают на висках. Хочется прижаться всем телом к холодному и безразличному металлу. Потому что ничего другого не остается. Только падать. Но сейчас сзади его поддерживают ледяные на ощупь пальцы, тоже закованные в поблескивающую черную сталь. Не бережно – а с холодной необходимостью. Сейчас. А что будет потом? Сумасшедший захлебывающийся вдох, хриплый гортанный выдох. Кашель, разрывающий горло. Хочется тоже протянуть руки и коснуться сероватой кожи, провести по впалой щеке, сцепить пальцы за шеей. И не только потому, что так надежнее. А от того, что иногда надо преодолевать барьеры и разрывать цепи, чего бы это ни стоило. Он не станет. Он подчинится. Он будет делать так, как ему велят. И если ему сказали дышать, он будет следовать раздражающему «вдох-выдох-вдох». Если сказали – молчать, он не осмелится рвать цепь и кричать. Саурон с тихим стоном откидывается на руки Хозяина. Мокрый лоб. Разметавшиеся златые волосы. Прокушенная губа. Дрожащие слипшиеся ресницы. Горячее тело, обессилившие руки. Не пытается двигаться, безмолвно доверяя. На спине остаются длинные царапины и синяки. Главное – не сбить дыхание. Судорожно захлебываясь воздухом, хрипя и кашляя, сглатывая и прикусывая губы, дабы не дышать слишком громко. Вдох. Выдох. Вдох.