Зефирка (Смейся, пой, танцуй, люби)

«Я иду и пою обо всём хорошем И улыбку свою я дарю прохожим, Если в сердце чужом не найду ответа, Неприятность эту мы переживём! Между прочим, это мы переживём!» (Песня кота Леопольда из мультфильма «Лето кота Леопольда») Сентябрь. Andante Con dolore Белобрысый пацан в алой ветровке сидел на скамейке перед занюханным окраинным ДК «Алмаз» и как ни в чём не бывало красил глаза, сосредоточенно высунув кончик языка. Трофим сам так делал в детстве, когда рисовал. Хренасе, борзота какая. Трофим покосился на Жеку, будто ища подтверждения тому, что борзое безобразие ему просто мерещится. Но в Жекином взгляде он прочёл такое же охуение. Светлые волосы пацана разметались по плечам, но тот вовсе не строил из себя девку, а был именно пацаном, длинноногим, как щенок дога, тощим, мелким, в дырявых джинсах и замызганных кроссах, только патлатым и с накрашенными глазами. Яркими безо всякой подводки. Живыми и весёлыми. Вроде не отморожен на голову, так какого же хера?! — Хочешь, чтобы тебя тут уебали? — свирепым полушёпотом осведомился Трофим, танком надвигаясь на этого придурка. — Или выебали? У него не было привычки заменять кокетливыми эвфемизмами простые и понятные русские слова. — Я вообще-то петь сюда пришёл, чуваки, — после паузы кротко сообщил пацан, деловито заталкивая тушь, подводку и зеркальце в карман ветровки. Он даже не отпрянул, хотя глыбой нависший над скамейкой Трофим весил наверняка вдвое больше него, оброс бородищей и в своей чёрной косухе смотрелся героем передачи «Криминальная Россия». — Типа на кастинг записался. Аляповатая афиша на тумбе за его спиной возвещала: «Новая «Фабрика»! Не упусти свой шанс!». Такие афиши украшали весь этот окраинный московский микрорайон. По мнению Трофима, это был типичный лохотрон: какой нормальный продюсер будет организовывать кастинг в подобной дыре? Разве что с понятной целью развести лохов, желающих зазвездиться, на нехилое бабло в виде вступительных взносов. В этом районе жили Трофимовы бабка с дедом, у которых он и Жека кантовались вот уже пару дней после приезда из Питера. — Это Москва, поцыки, — наставительно изрёк белобрысый раздолбай, расплываясь в искренней и беспечной улыбке, словно они были его лучшими друзьями. — Столица нашей Родины, город возможностей. Хочешь, чтобы тебя заметили, не стесняйся выделиться. Стоп, олени, стоп, собаки, стоп, мои сани, итс май лайф! — Интеллектом надо выделяться, — мрачно процедил Трофим. — Дурак ты деревенский, нешуганый. — В своей деревне он как раз и шугался, — предположение Жеки было более резонным. — А тут решил, что ему всё можно. Приехал Москву покорять. — Я из Костромы, — безмятежно уточнил раздолбай, тряхнув своей гривой. — И покорю, вот увидите! Но попозже. Я не нагулялся пока. Улыбка у него была невинной, как у младенца. — Его просто никогда не пиздили, покорителя грёбаного. Даже странно, какой везучий, — констатировал Трофим, поворачиваясь к Жеке. — Придётся помочь, — ухмылка Жеки тоже была адски простодушной. — Упс, — выдохнул пацан, растерянно поднимаясь со скамьи. — В каком смысле помочь, братаны? Трофим не знал, что за нравы царят в этой Костроме, если прикативший оттуда голубой щенок с накрашенными зенками называет такого, как он, братаном. Возможно, стоило сгонять в сей дивный город братской любви на экскурсию. — В прямом смысле, — невозмутимо отозвался он, подталкивая щенка ко входу в ДК, возле которого уже клубилась толпа. — Топай, проводим до места. Звезда, блин! Но «звезда-блин» ею и оказалась. Пацан вылетел на сцену, предварительно пошептавшись со звукарём, и расплылся в лихой лыбе, расставив длинные ноги и подбрасывая в руке микрофон. А потом под минусовку выдал прогремевшую «Белль» из «Нотр Дам де Пари». На французском! На все три голоса! За Квазимодо, за Клода-как-его-там и за Феба. – J'ai posé mes yeux sous sa robe de gitane A quoi me sert encore de prier Notre Dame Quel est celui qui lui jettera la première pierre Celui-là ne mérite pas d'être sur Terre Ô Lucifer! Oh! laisse-moi rien qu'une fois Glisser mes doigts dans les cheveux d'Esmeralda Esmeralda… У Трофима просто спина ознобом взялась. Он в очередной раз переглянулся с Жекой, на чьём лице тоже расцвела изумлённая и восторженная улыбка. Диапазон у «звезды-блин» был офигенный. Зал свистел и топал, требуя, чтобы пацан пел ещё, а тот сиял вовсю, ошалело бормоча в микрофон: «Спасибо, спасибо». Но над крышей ДК уже сгущались тучи: здесь собралось слишком много патлатых помимо пацана, а где нефоры — там всегда гопота, к гадалке не ходи. Назревал махач. Махаться Трофим умел, но не любил. Пора было рвать когти. Недолго думая, он стащил пацана со сцены, и как раз вовремя: на задних рядах уже начиналась заварушка – туда озабоченно пробивался охранник. А у Трофима в руках был костромской голубой щенок, мать его, и Жека. Кое-как они протолкались к боковому выходу, рядом с которым стояли их байки. Трофим пихнул пацана на сиденье позади Жеки и нахлобучил на его дурью башку шлем. Но пел тот всё-таки здорово! Жаль, если аттракцион в ДК «Алмаз» действительно был всего лишь разводкой лохов. Трофим с Жекой притормозили у гаражей за пару кварталов от ДК. Пацан соскочил с сиденья, стащил шлем, лыбясь на сей раз растерянно, и провозгласил, в упор уставившись на Жеку: — Так ты девчонка! — Лапал, что ли?! — зловеще прищурился Трофим, подавшись к нему, но пацан не отступил ни на шаг и только виновато заморгал длинными ресницами: — Ну, лапал, но я ж не знал! Я думал, это парень! — Логика — зашибись, — Жека звонко расхохоталась, почти польщённая. Её короткая стрижка, низкий голос и великоватая для неё кожанка часто вводили всех в заблуждение, а на байк-тусах среди незнакомых чуваков это бывало очень кстати. Трофим тоже нехотя усмехнулся и негромко сказал, сумрачно глядя в серые весёлые глаза пацана: — Ты вкури, дуролом, здесь не твоя Кострома-мон-амур, — он вдруг некстати вспомнил, как только что на сцене тот упоенно заливался по-французски, чисто и без запинки. — Твои «возможности» сраные тебе таким боком могут вылезти, что света белого не взвидишь, понял? — Да брось! — сердито возразил тот, упрямо наклонив лохматую башку. — Ты говоришь, я нешуганый. А чего шугаться? Я людей чую и никогда не прокалываюсь. Вот вы же — помогли мне. — Жопой чуешь? — вкрадчиво поинтересовался Трофим, и пацан наконец-то перестал лыбиться и вспыхнул, прикусив губу. — Да я же… ничего плохого! — почти взмолился он, блеснув глазами в размазанной туши. — Чего ты заладил, как моя бабка! Све-ету белого не взвидишь, — передразнил он. — Я тут его только и увидел! — Ты про клубняки гомосячные, что ли? — не удержавшись, презрительно скривился Трофим, и Жека дёрнула его за локоть. К пацану он презрения не испытывал — только к той тусне, куда тот так рвался попасть. Москва — город возможностей, ну зашибись теперь! — Ты поступил куда-то? — примирительно спросила Жека, вертя в руках шлем. — Ну да, — немедленно оживился поникший было пацан. — В колледж на парикмахера, там и общагу дали, красота! — Чего не в музыкальное? — продолжала допытываться Жека. — Бабла много надо, — пожал плечами тот. — Ничего, начну отсюда, пробьюсь, если захочу. — Лучше б в армию пошёл, — хмуро посоветовал Трофим. — Ага, щас! — немедленно взвился парень. — В армию! Я только жить начал! И даже не натрахался толком! Трофим закатил глаза, а Жека опять расхохоталась, прислонившись к своей «Сузе». Это был просто праздник какой-то! — Вот на плацу и натрахался бы, — безжалостно сообщил Трофим. Сам он три года как вернулся из танковой части под Калининградом, а Жека терпеливо его ждала. — С совковой лопатой и на марш-бросках. А не на Плешке своей. Быстренько бы дурь из головы выветрилась. — Ты не понимаешь, — торжественно заявил пацан, с сожалением глядя на Трофима, будто на какого-то несмышлёныша. — Это же моя суть. Сексуальная жизнь — основа человеческой личности. По Фрейду. Трофим опять закатил глаза. Ну что тут скажешь?! Фрейдист, бля! — И вообще я маленький, — злорадно закончил «фрейдист», немного подумав. — Мне повестку только весной принесут. Если найдут. И снова заулыбался, сморщив нос. Ничто его не брало! — Садись, — строго велела Жека, вручая ему шлем. — До общаги тебя подкинем. Только руки свои чтоб не тянул! — Да ты первая девчонка, какую я вообще потрогал, и то нечаянно! — оскорблённо завопил пацан. — Я к нему могу сесть, — он указал острым подбородком на Трофима, и его нахальная лыба стала прямо-таки мечтательной. — Нет уж! — отрезала Жека. — Я не рискну, — степенно подтвердил Трофим и сам заржал, махнув рукой. Злиться на этого балбеса было просто невозможно. — Спасибо, чуваки, выручили, — весело сказал балбес, спрыгивая с «Сузы» под окнами своей общаги, где уже горел свет — в конце сентября темнело рано. — Рожу бы умыл чем-нибудь, — вздохнул Трофим, но пацан только беззаботно мотнул головой: — Да ладно! Девки привычные, они меня сами красят. И причи разные вертят, — он небрежно взъерошил длинными пальцами свою гриву. — Петровна, вахтёрша, тоже привычная. А вы, поцыки, когда я стану звездой, на концерт приходите. — Всенепременнейше, — ехидно отозвался Трофим. — А кого искать-то на концерте, ты, звездец? Пацан фыркнул, сообразив, где прогнался, и солидно протянул Трофиму пятерню: — Санёк. Фирсов. Зефирка. Имечко подходило ему как влитое. Трофим серьёзно пожал протянутую ладонь: — Алексей Трофимов. — Жека Трофимова, — усмехнулась Жека. Они проводили глазами узкую спину Зефирки, исчезнувшую за облезлой дверью общаги, и вновь задумчиво переглянулись. — Чёрт, если бы не в Крым ехать, присмотрели бы, — с сожалением сказал Трофим. — Вернёмся — присмотрим, — рассудительно заметила Жека. Но когда через полгода они прикатили из Крыма, Зефирки ни в общаге, ни в колледже уже не было.