Пища для счастья

Шея Комуги не многим толще ребячьей, ломающейся совсем легким нажатием пальцев. И многим ли массивнее ее неожиданно умная голова, в сравнении с их головками? Скрывающими в себе нежный, приятный, тающий во рту мозг? Очевидно, вскрыть ее череп нисколько не затруднительнее сотен подобных. Легкое, совсем простое движение — и останется лишь приоткрыть рот, подставляя его под лакомство. Свежее, еще полное живого тепла. И куда жарче и нежнее маленькой руки, которую постоянно так и хочется задевать своей. Уже несколько раз пальцы сами собой обжимали ее, ненадолго и будто лишь только из простого интереса к тому, почему столь хрупкое, столь никчемное существо, как слабая и нездоровая женщина, способно в чем-то превосходить своего стоящего на высшей ступени эволюции противника. Который часто проводит языком по губам, беспрестанно одергивая себя от нарастающего желания сравнить — ну не вкуснее ли содержимое черепа Комуги всего опробованного до того? Хотя, не стоит ли начать с малого? Не убивая? Целая, нетронутая ранами кожа тоже имеет вкус, только веди языком: от кисти к плечу, а затем, надорвав тонкое, будто сотворенное из бумаги платье — к груди, совсем не по-детски высокой, красноречиво указывающей размером и формой, что перед глазами отнюдь не ребенок, а зрелая самка, готовая... Ну откуда вообще эти мысли, что ее можно не только съесть? Что они могли бы... Разве Короля по-настоящему интересует что-то, помимо игр! И, конечно, ему не нужны наследники. Он сам покуда молод и полон сил, весь мир принадлежит ему, ни к чему плодить конкурентов. Весь мир и Комуги... Хотя нет, она-то все еще нет, не всецело. Говорить об этом можно будет лишь после победы. Король хмурится, глядя как Комуги хлюпает носом — странные порывы раздражающе неуместны посреди идущей в чужую пользу партии. Игра постоянно не ладится, а свои, такие совершенные, как казалось бы, руки, неловки и непослушны. Вот-вот готовы потянуться вперед, к чужому виску, скользнуть от него к затылку, вплетаясь в светлые пышные волосы и... Может быть, Король не совладает с собой, и когда все закончится — что тогда он будет делать с ней? Каким образом убивать? Заняться ей должен лишь он лично, не поручать же слугам. От мысли, что кто-то другой притронется к Комуги, все нутро Короля неожиданно заливает горячей яростью. Король не помнит за всю свою покуда недолгую жизнь ничего схожего с этим жаром. Ему нелегко дышать. Ему бесконечным стуком внутри висков мутят разум воспоминания, как частый пульс Комуги трепетал возле его жала. Пора делать ход, но рука Короля застывает над игровой доской. Пальцы разжимаются. Фишка звучно стучит, пружинисто отскакивая от дерева несколько раз, взлетая все ниже, извлекая падением все более слабый звук. Совсем как замирающее навсегда сердце. Король морщится, так и не опуская руки. Он вспоминает. Совсем недавно он впервые увидел сон, будто прожил другую жизнь, лишь ненадолго прикрыв глаза. В нем он по оплошности проиграл людям, вернее, он просто по наивности и не предполагал, что те могут быть такими чудовищами, готовыми на все, на любые жертвы. Лишь бы победить. Людей оскорбляет, что сильный сжирает слабых, но им по несовершенству и невдомек, что потеря жизни — не самое важное. Значение имеет лишь то, чему ты позволяешь пожирать твое время, с кем убиваешь его так незаметно, что часы идут за мгновения. Это же есть счастье? Зачем он хочет его лишиться? Ведь он совсем не человек, которому позарез и любыми путями нужна победа! Стоит лишь опустить веки, как странный сон льется в память нежным и траурным плачем скрипки, шелестением полупрозрачных, надушенных занавесок, хлесткими ударами крыльев птицы. Стремительно истекающим временем, двумя синхронно замедляющимися сердечными ритмами. И нежностью Комуги, сладость которой в мириады раз превосходила все перепробованное. Воспоминания так насыщенны, верно требовалось время, чтобы им уложиться в голове. Но теперь они обрели предельную четкость, предельную полноту ощущений, как если бы были пережиты на самом деле. Король стремительно раскрывает глаза. Вспоминает приснившееся имя, данное ему убитой им матерью. Вспоминает, что же в самом деле означает терзающий его голод. Он верит в себя как никогда, твердо считая, что среди его бесчисленных способностей и талантов вполне себе может иметь место и предвидение. Однажды Король, быть может, даже доведет его до совершенства, сделав каждое применение осознанным. Но тогда он точно не станет пользоваться им, чтобы узнать следующий ход в их с Комуги игре. Бесконечной игре, поправляет себя Король, понимая, что не способен выиграть ее. Но от этого нет ни ярости, ни досады, ни злости. Лишь только не схлынывает жар, и впервые Король беспокоится, а вдруг тут закралась ошибка, вдруг воспоминания его — никакой и не дар, лишь игры усталого разума. Смириться с этим много неприятней двойного проигрыша. — Командующий? — смущенно недоумевает Комуги, в свою очередь протягивая руку, будто для своего хода. Она не слишком удивлена, что противник выронил фишку. Она не задается лишними вопросами, ничуть не страшится коснуться своей ладонью руки способного пожрать ее чудовища. Своего врага на самом-то деле, не только во время партии в гунги. Только вот Комуги совершенно нет до такого дела. И вряд ли есть оно до своих собратьев по виду, до погоды за стенами, до всего на свете. Ей интересны лишь две вещи: он, Король, и игра. Если судить по густому румянцу, проступившему сейчас на ее щеках, то Король, видимо, именно на первом месте. Слышно теперь, как она затрудненно, взволнованно дышит, сквозь приоткрытые губы. Кончики ее пальцев увлажнены и нервно дрожат, что просто нельзя отказать себе в капризе дать им опору. Все правда, успокоенно понимает Король, осторожно обжимая их своей рукой. Лишь только стоит почувствовать их ответное пожатие, как мучительный жар смещается к низу живота. — Я хочу, чтобы ты звала меня Меруэмом, — медленно говорит он без дополнительных объяснений. Пальцы Комуги перестают подрагивать. Замирают. — Это имя знакомо мне, — совсем тихо говорит она. — Знаете, я видела сон... Теперь вздрагивает рука Короля. Ему кажется, что открывшая глаза Комуги залита светом. Ему кажется, что он ошибся в себе и совсем ничего не стоит, что обречен проигрывать по всем фронтам. Впрочем, у него в любом случае еще остается немного времени. У них с Комуги остается... — Вы выиграете игру, — вдруг с чувством говорит она и тут же сжимает губы, будто стыдясь себя, вся багровеет, бессильная дышать носом. Все еще удерживая в своей ее руку, Король нагибается, самолично раздвигает пальцем ее губы, оттягивая нижнюю вниз. Сила Комуги совсем не в этом, напоминает себе он, а она едва слышно отвечает, словно для уверенности в себе со всех силенок сжимая чужую ладонь: — Мы выиграем, правда я... только гунги и... Коман... — Меруэм, — напоминает он. Своеобразно, но с Комуги он уже победил, ведь когда он поднимает ее на руки, та совершенно не сопротивляется. Лишь льнет к нему. Она теперь так часто дышит, так трепещет вся в этом дыхании, словно вся она целиком — живое, сокращающееся сердце. Ее тонкое платье, которому совершенно недолго прикрывать кожу, хрустит как бумага при каждом шаге. Грустная скрипка певуче вплетается в этот шум, провожая Короля к новой жизни. В которой ему теперь тоже нужна победа не меньше, чем людям. Ведь он больше не один. Да, он не желает иметь наследников. Но это не означает, что он не хочет иметь Королеву. Ее обманчиво-детское тело в руках ощущается аппетитным. Только совершенно иначе, чем пища, назначенная на утоление голода. Комуги тоже не для того, чтобы утолить другой голод, свойственный всем здоровым самцам. Она... — как там это называют люди? — для счастья. Тем не менее, замирая у своей постели, Король нетерпеливо облизывается и подносит руку Комуги к своим губам.