Ты всё ещё здесь

— Ты не можешь удерживать меня здесь вечно. Эти слова ударяют тебя, как только ты входишь в комнату. Он смотрит в окно, наблюдая за заходящим солнцем, и его слова — единственное указание, что он знает о твоём присутствии. — И всё-таки ты здесь. — Ты не двигаешься с места, стоя у двери и ожидая, что он повернётся. Но он этого не делает. Ты уже знаешь, что пройдёт какое-то время, прежде чем он, наконец, обернётся и посмотрит на тебя этими своими серыми, угрюмыми глазами, почти скрытыми за прядями тёмных волос, и будет сидеть так, словно камень, пока ты не расшевелишь его. Ты знаешь — так оно и будет. Твои глаза бегло осматривают комнату из угла в угол. Ты знаешь всё в ней, от книг на столе до подушек на кровати. Ты обустраивал её. Каждое письмо на его столе уже прочитано тобой, каждая посылка проверена. Прошло уже почти два месяца этого сражения, в котором он угрожал уйти, а ты просто огрызался. Если бы тётя была жива, всё могло пойти по-другому. Всё могло быть иначе. Вы стали почти друзьями, когда невольное уважение, которое вы испытывали друг к другу в битвах, переросло в нечто вроде товарищеского общения в дороге. Он заинтриговал тебя, и всё ещё интригует. Это сын женщины, которая развязала войну после того, как сбежала с твоим отцом, и которая лишила тебя семьи. Тебе сказали, что он похож на неё. Дени с самого начала сильно тянуло к нему, но ты держался в стороне. Только с её смертью, с потерей родственного человека, всё изменилось. — Я не должен быть здесь. Его слова выталкивают тебя из этих мыслей. Он смотрит на тебя, и ты осознаёшь, как потерян сейчас, ведь ты даже не видел, как он повернулся. И он прав, ты знаешь это; он был здесь временно, чтобы помочь закрепить трон и удержать королевство, для вас троих. И всё же одну из вас настигла смерть. И когда он сказал в тот день, два месяца назад, что уезжает, ты не захотел оставаться в одиночестве. Он не мог покинуть тебя, ведь ты остался бы один. Поэтому ты велел запереть его в его комнатах. — Но ты здесь. — Ты смотришь, как его рот скривился в горькой улыбке. Он теперь всегда так улыбается, горько и разочарованно, но ты помнишь ночи, когда в комнате раздавался его смех, когда его глаза находили твои, и ты мог видеть в них веселье и сдержанную склонность. Ты помнишь удивление, расширившее их, когда ты впервые повалил его и поцеловал тогда, после последней битвы, и страсть, затемнившую их, когда вы в первый раз стали близки. Ныне всё стало горьким и разочаровывающим, как эта улыбка. Острым, как взгляды, которые вы бросаете друг на друга, или слова, которых не говорите. Теперь всё подпитывается гневом. Никаких мягких прикосновений, нежных ласк, успокаивающих жестов; только грубые сжатия, глубокие укусы, слова, полные ненависти. Несмотря на это, вы всё ещё цепляетесь друг за друга, и почему-то это тебя не удивляет. Вот почему ты оказываешься здесь, даже когда говоришь, что не вернёшься. Ведь независимо от того, как часто он говорит, что ненавидит тебя, его по-прежнему тянет к тебе, и, даже если его хватка причиняет боль, ты чувствуешь это. Чувствуешь, когда он берёт в ладонь твои волосы и тянет, когда вы целуетесь с горьким привкусом крови. И ты чувствуешь, как выбивается из груди воздух, когда он падает на тебя сверху, а его руки хватают и сжимают везде, докуда дотянутся. На его губах появляется режущая улыбка каждый раз, когда ты издаёшь звуки, и ты притворяешься, что не замечаешь этого. Тебе интересно, как всё меняется от неподвижности к порочной быстроте, что побуждает тебя продолжать и продолжать. Как каждое болезненное прикосновение отзывается в тебе и заставляет бежать кровь в венах ещё быстрее, делает всё острее, заставляет хотеть скорее достичь этого предела. Ты опрокидываешь его навзничь, воспользовавшись его удивлением, и с силой трёшься об него. Он рычит, обхватывая ногами твои бёдра, и снова тянет руками за волосы. Слёзы выступают у тебя на глазах, но тебе так всё равно. Он выгибается под тобой, сжав ноги вокруг тебя, притягивает тебя ближе для большего трения, и что-то бессвязно бормочет. Ты заставляешь себя сосредоточиться на его растрёпанных волосах, на сделавшихся почти чёрными от расширившихся зрачков глазах, на раскрытых губах, из которых вырывается частое дыхание, на напряжённом под тобой теле. Ты произносишь его имя, видишь, как он рычит на тебя, но звук поглощается шумом крови в ушах, в глазах темнеет, и ты отпускаешь себя. Ты всё ещё приходишь в себя, когда он, ворча, толкает тебя в плечо, и ты скатываешься с него. Та одежда, что ещё осталась на тебе, липнет к коже, и ты чувствуешь себя грязным. Повернувшись к нему, ты обнаруживаешь, что он уже смотрит на тебя своими ясными серыми глазами, такими же, как у его матери, и вдруг тебе становится больно. Потому что все сравнивают его с матерью, а тебя — с отцом. И параллели поражают. Ты заставляешь себя отвести взгляд, встать и уйти. Ты почти выходишь из комнаты, когда он снова говорит: — Ненавижу тебя. Тебе это известно; ты тоже себя ненавидишь. Но не можешь отпустить его; ты предпочёл бы, чтобы он был рядом и ненавидел тебя, чем был бы далеко и любил. Не отвечая, ты закрываешь за собой дверь.