Врозь

***

Незадолго до Рождества Уотсон заболевает. В первой телеграмме говорится, что он чувствует себя слишком плохо для того, чтобы приехать; из второй телеграммы я узнаю, что ему слишком плохо для того, чтобы встать с кровати. Уотсон думает, что это, возможно, грипп, но он не уверен. Доктора и правда худшие пациенты. Мы проводим праздник порознь, а я напоминаю себе, что не сентиментален. К концу третьей недели его постельного режима я отказываюсь от наших правил и начинаю ему писать. Но я отправляю ему не обычные короткие телеграммы, а письма: длинные, полные описаний глупых незначительных событий и бессмысленных размышлений о погоде. Никогда я не писал так много ни о чём. Он редко отвечает на письма, к тому же его аккуратный почерк ясно говорит о том, что он никогда не практиковался в криптографии. Я не смею поехать в Лондон. Один раз в отчаянии я всё-таки поехал в город и позвонил ему по телефону. Его уставший и скрипучий голос время от времени прерывался приступом кашля. Он решил, что у него пневмония, и упрямо стоял на этом. Больше я не звонил. Зима подходит к концу, и я прекращаю писать письма: я уже не знаю, о чём ему рассказать. Существовало только два варианта: он либо всё ещё болен, либо меня обманывает. Невозможно было понять, что из этого соответствовало действительности. Уотсон никогда не обманывал, но снег растаял, а от него не пришло ни одного слова в течение двух недель. Сегодня я злился, что он меня обманул; завтра, если он умрёт, я буду последним, кто об этом услышит. Я не могу решить, что хуже. Думая об этом, я чуть ли не скриплю зубами. Я копаюсь в саду, когда наконец-то приходит телеграмма: «ШХ — НАКОНЕЦ ВЫЗДОРОВЕЛ. ЕСЛИ УДОБНО, ПРИЕДУ В СЛЕДУЮЩУЮ ПЯТНИЦУ. ЕСЛИ НЕУДОБНО, ПРИЕДУ ВСЁ РАВНО. — ДУ» Я не должен был счесть его бойкость забавной, если бы ответ на телеграмму не был оплачен: значит, он уверен в своих силах. Ответив согласием, я провожу неделю, пытаясь превратить моё логово во что-то гостеприимное. Гостиная нуждается в проветривании; со стола нужно убрать мои гидросульфиты бария; книги, бравшиеся в руки из прихоти, оставались около кресла, пока целые разделы моей библиотеки не перекочевали на пол, превратившись в подобие сталагмитов. Я ещё не решил, как относиться к возвращению Уотсона − злиться, радоваться, пугаться − поэтому вместо этого принимаю решение ничего не чувствовать. Я не завожу часы на каминной доске впервые в этом году, позволяя себе не считать время до нашего воссоединения. Его вещи прибывают первыми. Открыв дверь и увидев Гастингса с большими прямоугольными коробками в его повозке, я ощущаю, как моё сердце бьётся в горле, прежде чем понимаю, что это такое. Мой жалкий разум везде видит гробы. Мы размещаем две коробки в гостиной, а остальные относим в комнату; всего шесть, по одной на каждое десятилетие жизни, и на каждой инициалы ДХУ. В поисках ответов я открываю их все. Парадная дверь открывается и закрывается. Влажные подошвы ботинок вытираются, а макинтош бросается по спинку дивана. Уотсон замирает в дверном проёме, худой, как рельс, и бледный, как никогда. Я подбегаю к нему, не скрывая своего нетерпения. − Я вижу, что вы решили помочь мне всё распаковать. − Едва ли. Я шпионю. − И что же вы обнаружили? − Кажется, вы намереваетесь остаться здесь на некоторое время... − Если приглашение всё ещё в силе. Мы пытаемся обняться. Это непросто: у меня в руке сигарета, потому что я нервничаю. Даже сквозь шерстяной костюм я могу почувствовать, каким худым он стал. Чувство вины пронзает меня, достигая пальцев ног. − Как вы себя чувствуете? − О, сейчас неплохо. Но я всё ещё немного слаб... возможно, это − просто возраст. − Чушь! − отмахиваюсь я. − Посмотрите на себя, ваш позвоночник как шомпол, более прямой, чем у какого-нибудь оловянного солдатика. − Холмс... Я опускаю голову. Я не могу встретиться с его взглядом; Уотсон так бледен, что похож на призрак. Теперь вина поднимается снизу и словно связывает мои колени. Он тянется к сигарете, ловит моё запястье и делает затяжку. Он улыбается, когда выдыхает дым. − Простите, я не курил больше шести недель. − Вы голодны? − Голоден. На ужин у нас фазан, и Уотсон ест его с жадностью. К тому моменту, когда я начинаю рассказывать ему о своих планах относительно сада, он, видимо, от усталости и напряжения, бледнеет ещё больше. В жёлтом свете кухни он выглядит как тот измождённый молодой солдат, который встретил незнакомца в химической лаборатории госпиталя Св. Варфоломея и согласился разделить с ним квартиру. Мужчина, который всё ещё бесконечно мне доверяет и который до сих пор не устал от меня. Бледный Уотсон смотрит на меня с видом самой глубокой невинности, и мне тут же хочется сокрушить её: − Я скучал по вам на Рождество. Он кивает, продолжая жевать картофель. − Почему вы перестали мне писать? − Вы перестали писать мне. Почему вы не приехали в Лондон? Я ощущаю себя так, будто меня ударили молотком в живот. Ответ повисает в воздухе. Это − страх, который терзает мои внутренности и спит, свернувшись в моём горле. Страх, который сильнее моей надежды; страх, что я не справлюсь с собой; страх, из-за которого я разваливаюсь на части, и из-за которого весь Лондон поймёт по моему виду, кем я на самом деле являюсь. Это − та же самая причина, из-за которой я позвонил, но и та, из-за которой я перестал писать письма. У меня пересыхает во рту. − Я не знаю, − отвечаю я оцепенело. Когда Уотсон смотрит на меня, в его глазах сияет такое глубокое понимание, что я ощущаю, как меня пронизывает буквально до костей. Он берёт меня за руку через стол. Часы в комнате показывают восемь часов. Мы проводим ночь в комнате Уотсона − теперь это его комната − держа друг друга в объятиях как будто впервые. Боясь сквозняков, я укутываю его в одеяла. Он больше не кашляет, и мы много говорим. После этих разговоров всё меняется; мы отбрасываем молотки и начинаем медленно собирать осколки. Неделю спустя я снова обнаруживаю в саду кротов. Немного перекопанной земли около кухонной двери, земля на газоне и, что хуже всего, они рылись в моей недавно высаженной капусте. Я так зол, что иду с Уотсоном к месту преступления. Он прячет руки в карманы и качает головой. − Это не кроты, − объявляет он. − Конечно, это − кроты; просто посмотрите на мой газон! − Да, там − кроты. Но вот здесь − не кроты. Зачем кротам капуста? У вас, вероятно, кролики в ежевике. − Кролики? Я смотрю на садовые шезлонги. Доказательства налицо: полдюжины следов и характерная кучка экскрементов. Я успеваю оглянуться на живую изгородь как раз вовремя, чтобы увидеть, как в зарослях исчезает животное с коричневой шерстью. Да, он прав − несомненно, это кролики. − Какого чёрта, что я буду с ними делать? Уотсон кладёт руку на моё плечо и целует меня в висок. − Не волнуйтесь, − говорит он, − Мы что-нибудь придумаем.