Костров

"Этот мир прогнил. Так гниют растения. Начиная с корней, гниль поднимается вверх, и уже нельзя спасти увядающую жизнь. Смерть неизбежна. Так же неизбежна, как и жизнь. Начало и конец. И в этой грязи покрытой трупами грядёт конец всего сущего, ибо я есть заключительный аккорд этой панихиды. Я положу конец страданиям, и пламя очистит душу этой грешной земли."

Солнце медленно катилось по небу, величаво покачиваясь в своей золочёной колеснице среди облаков, омрачая их оборотную сторону. Его глаза безжизненны, но полны древней мудрости, ибо оно многое повидало за миллиарды и миллиарды лет своего существования. Глаза, пронизанные сверкающими лучами, проливающимися на мир. Оно знает ответы на все вопросы, что веками задаёт суетное человечество, оно своими глазами видело, как творилась история. Спросите у Солнца о чём угодно, и у него найдётся ответ, но достойны ли вы узнать? Приоткроет ли небесный мудрец завесу тайны для простых смертных? А вынесут ли смертные всей правды, что так жаждут их сердца? На небо набежала туча, заслоняя собой и величавого мудреца-Солнце и прерывая поток несвязных размышлений, так свойственных Кострову. Пришлось подняться с травы и схватив кожаную сумку, броситься со всех ног домой, пока небо не зарыдало, скорбя о неизвестном. И рысью, рысью через поле, на ходу вдыхая запах цветов, свежести и чего-то ещё, неуловимо-нежного, что витало в воздухе. Через знакомый с малолетства лес, несмотря на сей факт, всё же окутанный щемящей тайной, - Где-то на задворках сознания, до сих пор верилось в лешего, русалок и прочих духов и нечисть, о которых рассказывала мать. - к простым пыльным улицам, к лаю собак и поросятам, то и дело бросающимся под ноги. А воздух сочится влагой. Жарко, душно. Крохотные капельки почти ощутимо бьются о кожу, мгновенно вспыхивая паром и распадаясь на мельчайшие частицы. Почти горячий воздух душит, стараясь покрепче перехватить шею шёлковым платком, как это всегда бывает перед ненастьем. Родная деревня встретила шумным копошением. Тревожным ручейком текла весть от человека самого чуткого, внимательного: "скоро гроза, скоро гроза..." А в этом краю грозы лютые. И в разгар лета, как раз после самого жаркого дня собираются тучи. Грозный рёв стихии в деревенской суете не слышно, а небо будто злится на людскую непосредственность, становясь всё суровее, хмурясь и грохоча всё громче, громче. Низина, что сказать, тут бывали и потопы. Да такие, что дома с окраины, будто лодочки подхватывала вода, унося в ей одной известном направлении. Деревня. Если спросить у Кострова, он про каждого в этой деревне рассказать может всё. Людей совсем немного, все всё про всех знают. Маленькая это деревушка, неприметная, каких полно. И Костров, будучи лекарем, каждого помнит в лицо. Лекарское ремесло перешло ему от покойного отца. Пока Сашка был юнцом, всегда ошивался рядом, глядел во все карие глазёнки, как ловкие руки взрослого бинтуют, шьют. А после и сам помогать стал: где настойку притащит, где травы поможет правильные собрать. Да так и увлёкся. Сам не заметил, как упал в вязкий омут - чужое счастье стало зависимостью. И как от такого откажешься, если искреннее "спасибо" греет теплее печки? - Мама! - Он вбежал в прихожую, восторженный близящейся стихией, растрёпанный. - Гроза идёт! Нужно бельё снимать, идём скорей! Время тянется, как самая вязкая смола. А иногда кажется, что в этом месте оно застыло, как воздух в жаркий летний полдень. Рутина, для юного Кострова - самое страшное слово, но увы, судьба любит посмеяться и то, чего человек боится сильнее всего, так или иначе происходит именно с ним. Вот так день за днём, год за годом, всё течёт, всё неизменно, и с каждым таким годом, жизнь выцветает, как застиранное платье. Сколько ещё будет таких дней? Сколько будет бессонных ночей, в ожидании чуда? А ведь оно к тому и приходит, кто ждёт его, верит. Простыни и рубахи, что висели на верёвках, всё ещё влажные, пахнут щёлочью и чем-то нежным, неуловимым, холодят руки. Грубоватая ткань плавно скользит в пальцах, укладываясь на дно деревянного таза. - Матушка... Я что-то хочу сказать. - Сжал пальцы, но глаза лихорадочно блестят, выдают радостное возбуждение с головой. - Помните, в прошлом месяце приезжали городские? Никак не решался он сказать прямо. Приходилось заходить издалека, отводить взгляд. И по правде говоря, не знал, с какого края подступиться к известию, которое мать точно не обрадует. Он уезжал в город; Среди проезжающих через их деревушку людей, оказался столичный фельдшер, и воспользовавшись моментом, Сашка напросился к нему в ученики. Не только потому что деревенская жизнь с каждым годом всё туже затягивала удавку на его шее, но ещё и потому, что покойный ныне отец унёс уйму знаний с собой, не успев всё растолковать Кострову-младшему. А знал он много. Даже слишком, для сельского лекаря, - книг в доме тоже было немного - но упорно о своих познаниях в медицине молчал, ничего не рассказывая, отшучиваясь: - Птички мне напели. - И шутливо тянет Сашку за нос. Маленькому Кострову, а потом и юноше эти шутки да заигрывания не нравились вовсе. Он хмурился, дул губы, поворачивался спиной, скрещивая руки на груди, всем своим видом, шестилетнего мальчишки, показывая, что на отца страшно обижен. Но стоило Николаю достать - надо сказать, тоже неизвестно откуда - блестящий леденец, переливающийся на солнце жжёным сахаром, как все обиды, как ветром сдувало, а вопросы заползали обратно в свои гнёздышки, успокаиваясь до следующего раза, который на шестнадцатом году жизни юноши оказался последним. Мать помахала рукой перед Сашкиным лицом, а он, будто очнувшись, столкнулся взглядом с немым вопросом, застывшим в тёмной глубине её глаз. - В общем... В город я еду... - Голос прозвучал так незнакомо и тихо, что Костров даже испугался этого. Готовый ко всему, крепко зажмурился. Материнской брани и причитаний за всю не очень то длинную жизнь, Сашка слышал много, конечно, но именно сейчас, радостное волнение, страх, и непокорное бунтарство, пульсирующие где-то в животе, сплелись в невероятный узорчатый клубок, сладко сдавливая грудь. Однако, все ожидания оказались неверными. Как будто становясь на защиту юноши, а то и выигрывая для него немного времени, чтобы придумать тысячу и один аргумент, ливень стеной обрушился с разъярённого неба, вынуждая сломя голову бежать к дому, сорвав оставшиеся на верёвках простыни. Стук капель по деревянной крыше. Дождь бушует так, что слышно только его мерный поток, опускающийся на землю нерушимой стеной. И вместе с тем ветер. Яростный, сильный, будто стремится дома с корнем вырвать, расшвырять деревья, будто рассерженный ребёнок - игрушки. Внутри дома тоже ничего не слышно - хоть кричи, всё одно. Хата дрожит, но стоит прочно, будто вошла в землю корнями, крепко ухватившись за сплетение разномастных конечностей под дёрном. И гремит, гремит, гремит в небе. Гремит, как ни одна жестянка, никакие камни не способны греметь так, как гремят скорбящие о неизвестном небеса. Их рыдания слышно всем, они заполняют собой всё пространство под тучами и дальше, куда зенитные слёзы не достают. Так скорбеть умеют только они. Единственные, плача так редко, умеют донести своё горе до земли, быть услышанными и понятыми. Но как и любой эмоциональный взрыв, стихия быстро затихает, оставляя после себя только цветочную горечь и тихий стук капель. Моросит; по крышам, по пыльным дорогам и уставшим от испепеляющей жары листьям деревьев и цветов. Живительная влага наполняет собой землю, уходя глубоко вниз, разливаясь томительной прохладой, столь долгожданной после сухого летнего зноя. - Вот и стихло. - Тихо тянет юноша, глядя в окно. - Буря, она как капризное дитя, побуянит и успокоится. Верно, мама? Конечно, Костров всё тянул время. Нужно и гнев матери не накликать и не разбить известием - уезжает в город! - слабое, уже старческое сердце: Александр оказался поздним ребёнком и единственным, если не считать нескольких братишек и сестричек, умерших в первый же месяц от роду. - Верно. - Вторит мать, вглядываясь в своё чадо так внимательно, что того, даже со спины, будто иглой колет. - Так о чём ты говорил на улице? - Ах, это... - Совсем юное, мальчишеское лицо вспыхнуло, а глаза заблестели, так радостно, взволновано. - Я еду в город, мама. Нет-нет, подожди, дай сказать. В город. Помнишь, тут проездом были люди из столицы? Да, те самые. Лошадь была у них красивая, в яблоках. Да. Ну вот, лекарь был среди них, представляешь? Уж не знаю, как мне это удалось, но теперь я стану ему помогать. И учиться у него тоже. Он страшно умный. Точно не умнее отца, но... Отец то теперь вряд ли что расскажет, а этот человек обещал меня всему-всему научить. Сказал, как раз не хватает рук. Женщина прищурилась. Она была уже немолода. Когда-то прекрасное лицо исписали своим узором тонкие, глубокие морщинки мудрости. И в каждой было сокрыто знание, доступное только ей, неспешно завершающей свой путь на Земле. Лицо человека - история. Как он жил, чем он жил, что чувствовал и к чему стремился. С годами, вся жизнь отражается в зеркале складки меж бровей, в весёлых дорожках, бегущих от глаз и тревожных отпечатках около уголков губ. Лицо - это холст, и Время рисует на нём многослойный портрет, не жалея ни красок, ни кистей, выводя прекрасные узоры. И этого потому и страшатся. Чем дальше шагает жизнь, тем виднее человеческая суть, и человек боится этой открытости, привыкший прятать себя за сотней масок, внезапно осознаёт, что художник-время раскрывает его как книгу, перед обществом, что предстаёт любопытным и жестоким читателем. Подведённые углём брови поползли вверх, а после сошлись к переносице, образуя на ней некрасивую складку. - Нет. - Спокойный, решительный ответ застал врасплох. - Ты никуда не поедешь. - Но мама! - Лицо юноши побелело, но вместе с тем, уши и щёки вспыхнули пожаром. - Я обо всём договорился, меня ждут! - Ты здесь нужнее, чем там. Поэтому остаёшься. Он поджал губы и встал из-за стола. Обида, горьким ядом разлилась в груди и защипала в носу. Как она может не понимать? Как может так спокойно сказать "нет"? Костров не понимал тоже. И это чувство разрывало изнутри. - Меня же посчитают нечестным человеком! Лгуном! Я думал, ты поймёшь! - Я и понимаю. Но некоторые вещи понимаю лучше, чем ты. - Материнское лицо выражало абсолютную непреклонность, и Сашка знал с самого детства, что это означает. - Ты никуда не едешь. Дуйся сколько влезет. Слова, отчеканенные со стальным безразличием, будто окатили ведром ледяной воды. Морозная непреклонность впилась иглами сосулек в самое сердце. - Ты не можешь так поступить! Я еду, мама! Еду и точка! - Как рухнувшая плотина, крик парнишки затопил дом. Он нервно ходил туда-сюда по комнате, сжимал кулаки и всеми силами старался удержать свой гнев в узде. Однако, гнев, увы, чаще не поддаётся нам, чем мы ему. Ядовитой змеёй, он проливает свой яд в наш разум, дурманя его и ослепляя даже самые светлые чувства, обращая против нас само естество. Гнев и гордость - основные людские пороки, способные привести к самым страшным, непоправимым последствиям. - Не кричи. - Женщина, в едва заметном жесте, приложила руку к груди. - Мать я тебе или кто? Думаешь, что в городе ты сильно нужнее? А как же здешние люди? Ты готов бросить их? - Здешним только и дорога, что в могилу. - Отрезал Сашка, чувствуя, как под напором ярости и обиды отступают остатки здравомыслия. - А мне что предлагаешь? Гнить тут вместе со всеми? Я всю жизнь тут провёл, всю жизнь! Меня уже тошнит от этой деревушки! Не могу я так, мама. Как будто меня заперли в стеклянной коробке. Неужели, моя судьба - жить в этой деревне, да лечить стариков от подагры? В глазах блеснули слёзы. Отчаяние, безысходность. Он не привык перечить матери, не привык к бунтарству, но жизнь в глуши, совершенно безвылазная и бесперспективная, давила мёртвым грузом на амбиции пылкой юности. Рутина убивала стремление к жизни, и бесконечный день сурка, с каждым днём, всё глубже вбивал гвоздь в метафорическую крышку гроба. - Я просто не могу, понимаешь? Не могу! - Голову пришлось задрать к потолку, чтобы слёзы не выкатились ненароком из глаз. - Меня убивает всё, что я вижу вокруг. Всё знакомое, всё одинаковое. И ничего, абсолютно ничего не меняется из года в год! Руки у парнишки задрожали. Он хотел было сжать их в кулаки, но те лишь безвольными плетями опустились вниз. - А самое ужасное, знаешь что? Знаешь?! - Пришлось себя руками обхватить за плечи. - Я движения не чувствую! Всё на месте застыло, как в театральной постановке. Каждый день - одна и та же пьеса, год за годом! А мать всё понимала. И с каждым сыновним словом, старческое сердце сжималось и ёкало всё сильнее, пропуская удар за ударом. Но как часто мы сознаёмся в том, что мы не правы? Как часто, родители готовы признать свою неправоту перед собственными чадами? Вот и Матрёна промолчала. Не хотелось отпускать птенчика, пускай уже и взрослого, из гнезда, тем более, что он остался той единственной крохой от покойного мужа, держащей её на земле и дающей надежду. - Знаю. - Тихо пробормотала женщина. - Знаю, что глупости это. Заморочил голову себе бестолковыми книжками, вот и кажется тебе, что жить невыносимо. Придумают новых слов, да только дай повод ими похвалиться. Как я сказала, так и будет. Юношу от материнского слова, будто повело. Он совершенно побелел и опустился на сундук, стоящий около окна. Как обухом по голове звучал запрет, и тем больнее, что никогда меж ними подобных ссор не происходило. Всё как-то сглаживалось, всегда находились компромиссы, но не в этот раз. А Костров ,видно, так побелел, что женщина подбежала к нему, беря за руки. Однако, юноша собрал в себе силы, вырывая пальцы из её рук. - Ну что с тобой, свет мой? - Голос резко поменялся, смягчился взгляд, руки настойчиво желали прикоснуться. Такая перемена раздражала и ничуть не успокаивала разошедшуюся злость. Да, банальная человеческая злость никому не чужда, даже, казалось бы, невинным юнцам. Потому, он не ответил. Сжал губы и подхватив сумку двинулся к двери. - Я прогуляться пойду. Буду поздно. - И ушёл в дождь, хлопнув дверью. Сашка пошёл в поле, на своё любимое место, где никого не бывает, а в такую погоду и подавно. Холодные капли утихомирили бушующий пожар, оставляя угольную черноту горечи. С каждым шагом, голова опускалась всё ниже, на глаза набегали бесконечным потоком слёзы и вскоре, он обнаружил себя на траве, безостановочно рыдающим и совершенно одиноким. Абсолютно незаметно и внезапно, пришло осознание полнейшего одиночества и безнадёжности, давящее на нежное сердце, грозясь раздавить его вовсе. Извечная юношеская беда лежит в их абсолютной убеждённости в том, что не найдётся в мире человека, понимающего их скорбь и несчастья. Сколько продолжалась эта истеричная агония? Он не считал, да и не хотел знать этого постыдного времени. Только когда буря отступила, парнишка понял, что желание уехать никуда не делось, а только крепче утвердилось на своём месте. И в неугомонной голове созрел план. Дурной, неправильный, но выполнимый. Он вернулся домой заполночь, мягко ступая, чтобы ни одна половица не выдала его присутствия. Мать, видимо изъевшая себя переживаниями, а может и обвинениями, уснула, сидя на всё том же сундуке у окна, на котором накануне сидел юноша. Поцеловав её в руку на прощание и накрыв шалью, тихо прокрался глубже в дом, собрал вещи и так же тихо вышел, растворившись в темноте влажной ночи. Возможно, он будет жалеть в дальнейшем, но принятое решение прочно засело в голове, не желая иного расклада событий. А ночь приняла в свои объятия. Приняла запахами ночных цветов, прохладой и нежным ветром, треплющим чёрные кудри, заворачивающиеся от влаги воздуха кольцами.