Through the sea

Я закрываю глаза и отправляюсь в прошлое, В лучшие дни; Чонгук оседает на пол. Тёплые руки сжимают холодный конверт, исписанный его почерком с адресом в их общий конец, а на глазах стоят слёзы, которые, подобно кадрам заедающей киноплёнки, отражают ещё несколько лет несчастливой жизни - его жизни. Изо дня в день Юнги слышит одни те же слова, поэтому они въелись в память и даже сейчас звучат в его голове. Он ничем не может помочь, ведь даже не видит лица Чонгука, а по неменяющемуся тембру голоса каждый раз пытается угадать, чувствует ли тот сожаление или облегчение, тягу или отвращение. Иногда закрадывается вопрос «а чувствует ли он вообще что-то во время их недолгого и большей частью бессмысленного разговора?» Чонгук чувствует. Он не вешает трубку и молчит, давая Юнги возможность услышать шум моря. Чон прикладывает к динамику обколотую ракушку и смеётся в ответ на слова о том, что стал большим ребёнком, который верит в сказки об исполнении желаний. Смеётся, а где-то внутри, в закоулках наскоро заклеенного канцелярским скотчем сердца, пережившего не одну потерю, мечтает потереть магический предмет и тихо, чтобы никто не услышал, загадать единственное желание: «пожалуйста, подожди». Из-за несчастного случая, который произошёл с Тэхёном год назад, Чонгук уехал и теперь заживо ест себя напридуманными стрессом виной и сожалениями. Была ли такая случайность знаком, но заранее о его планах узнал только Юнги и дал слово никому не говорить, разрешив Чону вариться в собственном соку, а битой ракушке самой бороться с бушующими волнами – жестоко, но только на первый взгляд. Он даст ему время. Он обязательно это переживёт. Юнги оседает на пол. Тёплые руки сжимают холодный конверт, исписанный знакомым почерком с адресом в их общий конец, а на глазах стоят слёзы, которые, подобно кадрам заедающей киноплёнки, отражают ещё несколько лет несчастливой жизни - его жизни. Изо дня в день Чонгук произносит одни те же слова, поэтому они въелись в память и даже сейчас звучат в его голове. Он ничем не может помочь, ведь даже не видит лица Юнги, а по неменяющемуся тембру голоса каждый раз пытается угадать, чувствует ли тот сожаление или облегчение, тягу или отвращение. Иногда закрадывается вопрос «а чувствует ли он вообще что-то во время их недолгого и большей частью бессмысленного разговора?» Юнги чувствует. Он не вешает трубку и молчит, слушая шум моря, и мечтает тихо, чтобы никто не услышал, загадать единственное желание: «пожалуйста, вернись».