Пустые губы

Завтра на этом месте меня собьет автомобиль.

— За-е-ба-ло. Цежу без интереса, завалившись на диван, дымя в потолок почти равнодушно, но с невероятной усталостью, которая притупляет эмоции и окончательно сводит на нет все попытки поднять себя с дивана. Тот скрипит — тяжко. — Что тебя за-е-ба-ло? Передразниваешь, не отвлекаясь от мольберта, сжимая в пальцах кисть. Ты рисуешь чей-то портрет, и я, честно говоря, даже не пытался всмотреться в лицо. Я даже красок не видел. — Все. — Конкретнее. — Ты будто не понимаешь?

Телеграф уносит мой голос в сторону за тысячу миль.

Конец апреля. Тает снег, отключают отопление — а оно у нас вообще было? — понижается плата за горячую воду — ее у нас не было тоже уже несколько месяцев. Затрат нет, работы тоже, твои картины задарма улетают к каким-то людям, которые заказывают их, чтобы подарить на свадьбу троюродным сестрам. Моя работа оставляет желать лучшего — лучше бы я никогда в жизни не разговаривал с людьми. — Я понимаю, — вздыхаешь. Не вижу, но чувствую легкий и нервный мазок, — но твой сплин не поможет. Ни сейчас, ни потом. Ты прав, разумеется, мы оба знаем и видим это, вот только исправить не можем никак. Голова, что трещит от людских голосов, не перестанет трещать, если этих голосов станет в десять раз больше. — Если совсем чуть-чуть. Позволяю себе легкий смешок после выпущенного к потолку дыма. Ты морщишь нос — не вижу, но знаю — но от упреков все еще держишься, выжидаешь. Когда-нибудь ты запихнешь мне мои сигареты в легкие по одной и заставишь выкашлять, чтобы навсегда потерять к ним интерес.

Электричество — ерунда на постном масле: Вот ноль, вот фаза, и все огни погасли.

— Нет, не чуть-чуть. Ты погряз в этом. — Ни капли. — Тойлен. Взываешь к полному имени только тогда, когда раздражен, продолжать перепираться не стоит даже в шутку, но остановить себя я попросту не могу. Пара бутылок какого-то дешевого, но приятного на вкус пива поначалу взбудоражили, приподняли настроение, а затем окунули в эту дымку усталости и безразличия. Если бы ты не почувствовал этого с порога, ты был бы не ты.

Я нашел, где плюс, нашел, где минус: Если я не полюблю, то, вероятно, я двинусь.

— Что? Все же опустив голову, чтобы посмотреть на тебя, понимаю, что все это время ты даже не пытался рисовать, а смотрел на меня, всем телом отвернувшись от мольберта. Из-за плеча видна голова с густой копной рыжих вьющихся волос. Таких заказов у тебя не поступало. — Лайм. Режущий глаза, почти ядовитый цвет, который впечатывается в сечатку почти так же, как какой-нибудь ядовито-розовый — это ты чувствуешь. Усталость смягчает углы, а я улыбаюсь. — Ладно, прости.

Я открыл букварь, читаю по слогам: — Не верьте никому, любовь идет по проводам.

Копна рыжих волос на портрете становится ярче, почти блестит. Это заставляет меня подняться, потушить сигарету об и без того истрепавшуюся обивку дивана, которая не зажжется — до того она гадкая. Подняться и уложить голову на плечо, тем совсем не мешая. Тебе даже нравится — иногда ты начинаешь урчать. Ты пишешь портрет девочки лет восьми, с яркими-яркими рыжими волосами. Поверх белого платьица накинута большая красная рубашка, на плече сидит маленькая красногрудая птица. Девочка улыбается. Так же ярко-ярко, как блестят ее волосы. Они, черт возьми, однозначно блестят. — Кто это? — Девочка. — Я понял. Ты придумал ее? — Не совсем. Эта девочка сегодня утром спасла снегиря от хулиганов. — Снегиря? Отвечать ты не думаешь — улыбаешься, опускаешь взгляд на палитру, подбирая оттенок. Пока не знаю, для чего, но слежу за твоим взглядом, за тем, как ты задумчиво водишь концом кисти по деревянной палитре. Потом молча останавливаешься на каком-то оттенке коричневого, аккуратными мазками вырисовывая глаза. — Она красивая. — Да, очень.

Я люблю людей. И люблю, когда их нет.

Девочка на портрете была обделена лишь цветом глаз, и тогда, когда обрела его, стала смотреться как-то по-живому. Жаль, что это было интересно мне лишь первую пару секунд, после чего посредством легких покачиваний я снова валюсь на диван, но уже лицом в обивку. — Заебало. — Лайм? Ты присаживаешься рядом на свободное место — диван слабо прогибается — и явно смотришь на меня тем самым взглядом, который так и кричит о степени недовольства. Но я не хочу смотреть. Совсем не хочу, я и так все это чувствую. — Лайм.

Я бы вышел на балкон и разрядил бы пистолет, Но отлил ли кто серебрянные пули, Чтобы все уста сомкнулись в бесконечном поцелуе?

Вздыхаю куда-то в обивку, повернув голову набок, щекой чувствуя все шершавости и неудобности. Вижу только мольберт с красивой девочкой и ее яркими-яркими волосами, но не тебя — ты сидишь чуть в стороне. Осуждаешь. Я чувствую. — Пока тебя не было, я купил твой любимый кофе, — ты говоришь это так, будто улыбаешься. Верится с трудом, но я не двигаюсь, не хочу двигаться, лишь руку тяну, чтобы поймать твое запястье, измазанное какими-то оттенками оранжевого. Ты весь вечно измазан краской, ты пахнешь краской, краской и кленовым сиропом. Так приятно и заманчиво, что я растворился бы в этом запахе, центром вселенной выбрав тебя и эту квартирку.

Но, чтобы очутиться у любви в плену, Достаточно настроиться на нужную волну.

— Тот самый? — Тот самый. Я не могу поймать твою руку, но чувствую, как ты перебираешь пальцами мои волосы, мягко и едва ощутимо, как кистью, так приятно, что усталость еще больше углов срезает, да срезает даже саму себя пополам, вдавливается ножом плашмя к полу, что проваливается под ногами. У меня под ногами проваливается даже диван. Все же повернув голову, я вижу, что ты улыбаешься. Вижу, как смотришь на меня теплыми-теплыми глазами, качаешь головой и цедишь это въевшееся в подкорку... — Солнце.

Любовь есть здесь, любовь есть там, Любовь звенит ключами к любым замкам.

— Сваришь мне кофе? — Я подумаю над этим. — Пожалуйста? — За свое поведение одним пожалуйста ты не отделаешься, охра.

Любовь звенит ключами к любым сердцам.