Пустые губы

мы с тобой говорили, помнишь? и всегда об одном и том же: не забудешь, не перегородишь, не закроешь глаза от солнца. мы с тобой говорили, может, и часами, и сутками, все же так уж вышло, что мне тревожно, так уж вышло, что нет оконца. не сурово и не красиво, что понятно для нас лишь только, новорамная пантомима. лучи яркие, ломит жутко. это стоило часа с лишним, это стоило суток горьких, это, проверим, и незаменимо, это слушать тебя сутки. много работы и много недуга, это странно и муторно, да? костылями петляя друг друга, мы забыли, и что там дальше? дальше страшно бежать и в пламя, а должно быть, ха, ерунда. дальше страшно и вскинуть знамя, а подумать ведь стоило раньше. а ведь было: река по колено, голова в небесах и мечтах, нарезай торопами полено, да и к черту все это дерьмо. говорили и знали, что будет, что живем мы всегда на ножах, но без разницы: что бы ни клюнет, а из перьев ложится письмо. иногда прошибает ночами, иногда и не хочется спать, и своими руками-тенями, ночь пускает отвратный кошмар. и дышать становилось попроще, будто воздуха в легкие взять стало легче: никто не возропщет и замерзнет жужжащий комар. и картины твои остались, и блокноты мои лежат, и осталось вино на старость, и осталась камней гладь. пыль скопилась, но мы не привыкли убирать ее по стократ. шарф чихает от этой пыли: скоро осень, и он, может, рад. мышцы тянет от боли жуткой, и пробоин полно в голове. нет пробоин и нет окурков. нет и боли, движений нет. уступайте места пассажирам, что ползут по пути наверх, не заплывшим каким-то жиром, только тем, где спасения нет. им помогут, подлечат, поставят, их полюбят, помогут идти. руку за руку. этого хватит. они смогут и дальше ползти. я сложу костыли у комода, забери, если будут нужны. мы с тобой говорили о многом, в том числе и о том, кто же мы.