Дева солнца

Как правило, Афродита едва ли думает о подземном мире. То не её владения и не её забота. Она — тело, она — земля, она — прикосновение горячих пальцев к плотной коже. Она — мимолетность удовольствия, пик оргазма. Смерть вполне может называться её антиподом — отнимая тело, не оставляя после себя ничего, кроме пустых желаний души, которым никогда уже не осуществиться. Вечная бездна. А что она? Она не умирает. Она только и делает, что танцует под солнцем, водит за нос свои маленькие победы, носит своих временных любовников, словно ожерелья, словно капли воды, оседающие на коже. Юные мужчины и женщины из числа смертных; сколь полно любят они под угрозой смерти! Их подстегивает вечный, неизбежный конец оргазма, но что же она? Она остается на облаках и никогда не спускается вниз. Как правило, Афродита слишком влюблена в земные блага, слишком плотно окутана дымкой плотских удовольствий, чтобы задумываться о подземном мире, где царят холод и бестелесность. Где кончается её власть. Вот почему ей становится любопытно, когда она слышит от Зевса новости. Тот выглядит раздраженным и отчасти поверженным — царь всех живущих, встретивший границы своего могущества. Величественный, точно гора (гора, разрушенная ничтожным кротом). — Его, видите ли, устроит лишь соглашение! — рявкает он (ему всегда сложно было отличать похоть, которую будит в нём её тело, от прочих чувств — вот почему он злится на неё, хотя на самом деле зол на что-то другое). Она ждёт, не расположенная к вопросам (думает о раскрытых ртах и пальцах своих любовников, ожидающих у подножия). Он всё-таки продолжает говорить, как обычно и делает, — с несколько оскорблённым видом, словно она всё-таки спросила о чем-то, хотя в действительности никакого вопроса не было. — Аид, конечно же! Он отказывается её отпускать. Дескать, «она делает Дис ярче». Повелитель мёртвых! Влюблён! Старые боги сейчас смеются над нами всеми. — Влюблён? — невольно переспрашивает она, позабыв, что совершенно не желала говорить с Зевсом. — Скорее, подделывает любовь, — грубо отвечает ей Зевс (и она улыбается, потому что если кто-то и мастер в поддельной любви, так это он, хоть он и не понимает этого, ведь понимать Зевсу не свойственно). — Её имя Кора. Он взял её силой, отказался возвращать Деметре в течение полугода, и мир теперь увядает. Мир увядает. Афродита оставляет Зевса наедине с его гневным бормотанием, и ей нужно обдумать: что это за любовь, если от неё увядает мир? Что это за любовь, от которой земля рыдает, а не радуется, как обычно бывает? Что за любовь столь глубока, что она убивает, перерезает вены и ломает шеи? Это её владения, но они кажутся Афродите чужими. Не значит ли это, что её любови были поверхностны в своём счастье? Любовь в подземном мире — слова у неё во рту, точно жгучий пепел, и всё же она продолжает произносить их. Место, где кончается её власть. * Скоро для этого появляется слово: зима. Пышные луга Греции мертвы и укрыты льдом, с них больше не собрать сокровищ. Люди жмутся друг к другу и умирают, уткнувшись лбами в ледяной пол и проклиная богов, проклиная богов!.. — точно так же, как Афродита, потому что в мёртвых телах нет места желанию близости. Холод уничтожает всякий жар. Похоже, будто её время прошло. (Но это не так, поскольку причиной всему этому — любовь; глубинная, тёмная, затягивающая любовь, которой безразлично, даже если умрут все — покуда может жить она сама. И это ли не сущность любви, как бы люди ни пытались изобразить её доброй и полностью лишенной зла? Афродита знает об этом лучше других.) Боги не умирают, но и они чувствуют холод. Холод, что подбирается к Афродите, исходит из сердца, а не от кожи. В этой бесконечной зиме — первой зиме, которую переживает мир (вот почему она кажется такой бесконечной), — богиня любви превращается в бесплотную тень. Любовь легко заморозить — и то же самое можно сказать о ней. Плач Деметры доносится до самой вершины Олимпа (день за днём, ночь за ночью, хотя сейчас вряд ли можно заметить разницу). Афродита отыскивает Арея, закутавшегося в шкуры своих охотничьих трофеев. Она пытается поцеловать его, но он отшатывается и говорит (холодным голосом — холодным, как его кожа), что не желает делить с ней своё тепло. Она пытается плюнуть в него, но у неё во рту слишком сухо и холодно, и ей кажется, будто кровь, бегущая у неё по жилам, приливает к коже и сочится наружу. Она сбегает из-под равнодушного взгляда Арея и проклинает богов, проклинает богов!.. проклинает саму себя. «Довольно», — думает она в течение следующих часов, наполненных лихорадочным жаром. Довольно. «Я добьюсь того, чтобы это прекратилось». * Афродита никогда не спускалась в подземный мир. Она направляла тех, кто стремился отыскать там своих любимых, посылала вниз желания, лишённые смысла для бестелесных душ (и всё же, о, как они желали! вся мука Диса в одном слове). И тем не менее она никогда не бывала здесь во плоти, и от здешней недвижности, простора и холода Афродите кажется, будто она сама слишком незначительна, чтобы даже дышать. Есть ли вообще здесь, внизу, воздух, или её легкие всего лишь сокращаются по привычке? Мертвецам не нужно дышать. Подумав об этом, она вынуждена спросить себя: нуждается ли в дыхании сам Аид? Харон недобро косится на неё со своей лодки и говорит, что живые не могут пересечь границу. Только тогда, когда Афродита кричит, что вырвет ему глаза — а это больно, зрячие они или нет! — он скалит зубы, признавая поражение, и позволяет ей ступить в лодку, прикрыв ладонью лицо. Когда они уже находятся на полпути, Афродита вдруг понимает, что обманчиво-спокойный Стикс всё так же лениво плещет о борта лодки. Она оборачивается к Харону, собираясь спросить — но он ощущает её намерение прежде, чем она открывает рот, и отвечает сипло: — Движение душ не дает ему замерзнуть. Не земные воды питают Стикс. Забавно: от этого ответа Афродите лишь становится холоднее. Харон не спрашивает Афродиту, отчего она здесь (здесь, где она чувствует себя огоньком, вот-вот грозящим потухнуть), но она всё же говорит ему: — Кора. Он молчит и глубже надвигает шляпу на невидящие глаза — молчит до самого конца неспешного плавания через Стикс. * Пусть даже она сказала Харону, что пришла сюда, чтобы увидеть Кору, на самом деле она ожидала встретить Аида на своем пути: он — везде в Дисе, и он должен был найти её прежде, чем она найдёт Кору. Афродита удивлена, что он не встречает её, дабы броситься хлёсткими словами ей в лицо: зачем ты здесь, где ты не властна? Разве ты думаешь, будто твои слова здесь имеют хоть какой-либо вес? Но Аида нет. Дис вокруг неё — недвижен и нем. Это Кору она находит сидящей на троне — длинные пальцы выстукивают взволнованный ритм по темной ткани, укрывшей её колени. Её платье — возможно, всё ещё то же самое, которое было на ней, когда Аид похитил её, — вылиняло в пепельно-серый. Она бела, точно снег, укрывший землю; холодный маяк, сияющий в сумраке Диса. Афродита вспоминает слова Зевса: «дескать, "она делает Дис ярче"» — и то, как фыркнул он при этих словах; но это правда — истинная правда. Кора выцвела в отсутствие солнца — но не лишилась сияния жизни, лежащего на её плечах, окутывающего лоб. Афродите больно смотреть на неё: она слишком статная, слишком прекрасная, чтобы чахнуть в глубине Диса. Её охватывает внезапное желание: прикусить губы и шею Коры, чтобы выступила кровь — кровь, которая возвратит цвет её щекам, глазам и румяным грудям, скрытым под серой тканью. Или Афродите так кажется. — Афродита, — произносит новая богиня подземного мира; её медленный шепот — точно говор весеннего ручья. — Кора, — приветствует она в ответ, но та неодобрительно качает головой. — Меня зовут Персефона, — ровные слова падают на землю, точно монеты — Афродита чувствует, как больно произносить их. Покончено с цветением юности. Теперь есть лишь Персефона. Такое легкомыслие, как «Кора», не дозволено в подземном мире. И всё же она столь юна — эта женщина, которая держится, точно царица, — столь юна, что её волосы должны течь, свободно распущенные, и руки не должны недвижно покоиться на коленях. — Прощаешься со своим девичеством, значит? — резко спрашивает Афродита, смеряя тяжёлым взглядом недвижное лицо бледной, призрачной женщины — той, кто некогда была воплощением плодородной земли. Хотелось бы ей, чтобы это лицо пришло в движение — улыбка, крик, сведенные брови; что угодно, чтобы она только могла представить, как выглядела Кора (Персефона), когда солнце целовало её плечи, когда её венчала корона спелых колосьев. Персефона поднимается с трона. — Мое девичество уже было потеряно. — О да, когда Аид решил обладать тобой, — доканчивает за неё Афродита (и эта фраза не нуждалась в том, чтобы быть законченной, но теперь нельзя ничего переменить и взять слова обратно). И тогда что-то меняется — дрожь на неподвижном лице Персефоны, проблеск в её глазах; но она не говорит ничего. — Он похитил солнце из твоей груди и жизнь с твоих колен, — не отступает Афродита. Молчание; причитания мертвых. — Он дал мне любовь, которой у меня не было, — спокойно говорит Персефона (или вновь Кора?..) — У тебя была мать, была почва земли и солнце в твоих волосах, разве не так? Он выкрал тебя из жизни, а ныне хочет, чтобы ты была мертва, молчалива и бесцветна, дополняя его жалкое существование! Всё ради того, чтобы вы могли быть мёртвыми вместе! — Афродите неведомо, отчего она так кричит — хочет ли она просто, чтобы Персефона прикрикнула на неё в ответ, или пытается показать, что ещё жива (что Аид до сих пор ещё её не убил). — Вспомни, где ты находишься, — шипит царица подземного мира. — Это место не прощает тех, кто чернит его господина. — А ты? Разве ты простила? Персефона пристально взглядывает на неё — и сходит с трона. — Я не могу одобрить, когда на моего мужа клевещут в его же доме, о нет. Какое-то время две женщины просто глядят друг на друга. Персефона стоит самую малость ближе, чем это необходимо, и впервые за долгие месяцы Афродита чувствует, как шевелится желание внизу её живота. — Почему ты здесь? — в конце концов спрашивает Персефона. — Зачем явилась? Просто чтобы побушевать, подобно распутной женщине? — Я здесь потому, что выцветаю точно так же, как ты, — говорит Афродита; а следом, опьянённая близостью Персефоны (теплом её тела), медленно подносит руку к бледной коже её плеча. Она двигается странно медленно, скованно, точно сам воздух налился тяжестью, и ей необходимо преодолевать его сопротивление (мёртвым не нужно дышать, помнит она). Соприкосновение — столь лёгкое, столь невинное, — заставляет её пошатнуться, когда тепло Персефоны просачивается сквозь её кожу. Царица подземного мира отвечает ей неистово, безудержно (так, словно ждала этого с того часа, как появилась на свет) и решительно сгребает в ладони лицо Афродиты, сталкиваясь с ней ртами — это не поцелуй, это битва языков и зубов, и — о, как жарок их бой! Как бьётся от этого жара сердце Афродиты, после долгих месяцев сна! Она прикусывает губу Персефоны, изучает языком её нёбо, а затем спускается ниже — горячим, открытым ртом, сначала на шею, а следом к потрёпанному краю бесцветного платья. Персефона что-то бормочет, прижимая пальцы к шее Афродиты — она говорит «солнце», снова и снова, не прекращает повторять. Солнце. Афродита отступает на шаг, задыхаясь от внезапности всего этого, и смотрит на другую женщину (столь юную, и её щёки сейчас розовеют именно так, как должно, а волосы выбиваются из пучка). — Разве ты холодна, Кора? — нежно спрашивает она, проводя пальцем по лицу Персефоны, прослеживая очертания её челюсти и шеи. — Да, — шипит та и скалит зубы — прежде чем неистово обвить руками шею Афродиты. Их тела сейчас соприкасаются почти целиком, отделённые одно от другого только одеждой. Афродита стискивает её в ответном объятии, ощущая, как волнительно вжимаются друг в друга холмы их грудей. — Прошу, — произносит Персефона (но нет, это Кора — строгая царица мертвых исчезла, и на её месте вновь девушка, коронованная золотыми колосьями). — Да, — ласково отзывается Афродита и отпечатывает поцелуй на шее Коры, прежде чем заскользить ладонями по серому платью и сжать её груди сквозь плотную, жесткую ткань. — Сними его, — вздыхает Кора, вжимаясь в руки Афродиты. «Сними эту погребальную пелену», — вот что слышится Афродите; так она и поступает, не забывая коснуться тёплым дыханием каждого клочка кожи, который открывается ей. У Коры высокая и крепкая грудь, и Афродита обхватывает ртом её розовеющие соски. Любовь в подземном мире. Кора поспешно помогает Афродите избавиться от тяжелых зимних одежд, которые тянут её к земле (не дают сделать вдох). Стоит сбросить их, и самый воздух кажется легче. Они целуются — и на сей раз это действительно поцелуй, не просто отчаянное столкновение языков и губ. Их груди соприкасаются, лишенные преград одежды, и теперь это ещё слаще. — Трон, — выдыхает Афродита в рот Коры, потому что это кажется правильным, даже если в действительности чересчур дерзким, чересчур откровенным вторжением во владения Аида. Но ей всё равно. Её кровь, так давно застывшая, вновь кипит. Персефона отшатывается назад и почти падает на трон, раскинув руки и ноги, и ее кожа точно мерцает — сияющий луч света во мраке Диса. Афродита становится перед ней на колени, словно в молитве (это и есть молитва — поклонение великолепию обнаженной женщине, раскинувшейся перед ней). Она целует колени Коры, туго натянутую кожу на коленных чашечках, мягкость её бёдер. Её язык оставляет влажные отметины, и когда Афродита намеренно дышит на эти следы, Кора вздрагивает и стонет. «О, мать-земля», — невольно думает Афродита, осторожно обводя языком жаркую, пульсирующую точку между ног Коры. Та вскрикивает и тянет Афродиту за волосы. Этой легкой боли, пронизанной почти осязаемым ароматом женского естества, едва не хватает, чтобы Афродита кончила прямо на месте — и, переполненная желанием, она скользит пальцем внутрь тела Коры, в горячее, податливое и тесное лоно, и в то же время мучительно-медленно дразнит чувствительный узелок, который — знает она — заставит Кору взорваться наслаждением. Бёдра Коры сжимают её голову, едва не заставляя задохнуться, и запах опьяняет Афродиту — она может лишь продолжать движения языка и пальцев, пока наконец Кора не вскрикивает, содрогаясь, и её тело словно воспаряет. К свету — прочь из тьмы. Придя в себя — спустившись с высот наслаждения — Кора соскальзывает с трона, не в силах более стоять на ногах. Афродита поддерживает её, и сердце её суматошно бьется, когда она видит тёмно-красный цвет на губах Коры, на её щеках — она всё-таки живая. — Позволь мне... — шепчет Кора, обнимая Афродиту, и (не дожидаясь ответа, ибо знает ответ заранее) проводит ладонью по её телу вниз, туда, где всё истекает влагой и изнывает желанием. Кора ласкает её медленно, не торопясь, позволяя Афродите двигаться самой, усиливая ощущения, пока та целует и целует наливающуюся румянцем кожу вокруг её рта. — Ты... — единственное, что Афродита успевает сказать, прежде чем оргазм накрывает её, точно волны моря, согретого солнцем, и она может только извиваться от наслаждения, не в силах произнести больше ни слова. — Я, — просто отвечает Кора и целует её. Они лежат рядом, обнявшись, деля одно дыхание на двоих. — Ты должна уходить, — беззвучно произносит Кора — и Афродита понимает, что это не Кора больше, но Персефона: вернулась, чтобы вновь принять свою роль (но, возможно, став теперь чуть счастливей? она надеется на это). Они расплетают объятия и поднимаются. Любовь в подземном мире, вот что было у них — и теперь они подтверждают границы своей собственной кожи, своих тел. Где они начинаются и где оканчиваются; теперь их кожа горит, налитая жаром. Афродита вновь набрасывает теплые одежды. Персефона тянется за своим бесцветным платьем, но, прежде чем надеть его, смотрит на Афродиту и произносит с легкой улыбкой: — Посмотри на небо, когда уйдешь отсюда. Афродита целует её ладонь — и уходит. * Покинув Дис, она поднимает голову к небу: бледное зимнее солнце улыбается ей.