Капитан

Строгую, прямую фигуру в военной форме Гущин заметил еще от рамки. Ничего не мог с собой поделать. Это было практически на уровне инстинкта — беспричинно цепляться глазами за темно-зеленые кители и футболки цвета хаки. Однако, увлеченный спором с Андреем, вскоре забыл об увиденном. Вспомнил только, когда, торопливо проходя мимо, задел военного своей сумкой и машинально выпалил: — Извините, товарищ капитан. Почему капитан и почему он произнес это так быстро и привычно, будто сотню лет знал этого человека, Лешка обдумать не успел, потому что услышал спокойное, выдержанное и опять же привычное: — Уже полковник, Гущин. Лешка остановился, как громом пораженный. Медленно повернул голову и встретился с темными глазами, в которых прыгала насмешливая искорка. Будто в глубокий омут, сквозь многокилометровую толщу воды, пробился узкий солнечный луч. Тонкая бровь вдруг выгнулась луком, а губы тронула усмешка. — Ну, чего смотришь? Не узнаешь? Гущин понял, что довольно долго молчит, разглядывая «уже полковника» Лебедева. Своего командира. Того, кто был капитаном в то время, когда лейтенанта Гущина с треском выгнали из погранцов и сбросили как балласт в соседнюю часть ВВС, как тогда говорили, за мешок картошки в качестве взятки. Конечно, не без помощи отца, который не терял веры в то, что из сына получится сделать нормального человека. Нормального в общепринятом смысле слова. Лебедев чуть склонил голову к плечу и все тем же чуть насмешливым тоном произнес: — Гущин, назови фамилию своего КВС[1], хочу ему руку пожать. Из тебя теперь слова не вытянешь, не то что раньше... Лешка наконец отмер и радостно заорал: — Товарищ капитан! Здрасте! Он протянул руку, а когда Лебедев протянул свою, схватил ее и начал трясти так, будто намеревался оторвать в честь встречи. — Полковник, Гущин, говорил ведь уже. — Полковник! — с какой-то неуместной гордостью повторил Лешка, бросая взгляд на звездочки, золотисто поблескивающие на погонах. — Как вы? Что вы тут? Летите куда-нибудь? — Провожал, — коротко ответил Лебедев. — Юлю. — Юлька! Как она? Большая уже наверное! — В девятом классе. — Ого! Я же ее вот такой помню, — Лешка показал полтора метра от пола. — Косички носит? Лебедев наградил его фирменным взглядом, по которому Лешка, оказывается, сильно скучал. Взгляд можно было расшифровать примерно как «опять этот ненормальный лепечет всякую чушь». — Не носит. — А Ольга Дмитриевна как? Улыбку Лебедева будто выключили. Он смерил Лешку пристальным взглядом, словно прикидывая, что сказать — правду, полуправду или веско промолчать. Но все же ответил: — Она умерла. Лешка, насторожившийся после этой паузы, почему-то приготовился услышать более банальное «мы развелись». И после такого ошарашивающего ответа вздрогнул и выронил из рук сумку, пролепетав: — Простите, товарищ капитан. — Все в порядке. Это случилось год назад, так что я уже привык. Ни черта он не привык! Мог бы сказать еще спокойнее, тогда Лешка еще сильнее не поверил бы. — Что случилось? — вырвалось у него. — Рак... Да не извиняйся ты! — осадил Лебедев. — Нормально все. И отвернулся. Внимательно проводил взглядом взлетевший боинг. Так и глядя в небо, уточнил: — Ты домой? Или в рейс? — Домой. Рассеянно обвел глазами аэропорт. Обронил в пространство, ни к кому не обращаясь: — Могу подвезти. Лешка улыбнулся, прогоняя остатки неловкости, и согласно кивнул. *** — Что читаем? На страницу упала тень, и Лешка взвился пружиной, едва не протаранив макушкой переносицу склонившегося над ним любопытного, которым оказался Лебедев. К счастью, капитан обладал отменной реакцией, а потому без труда избежал перелома носа. И теперь внимательно смотрел на растерянного парня. До этого момента Лешка общался с капитаном только один раз — в свой самый первый день в части. Общение правда было односторонним, не считая приветствия. Капитан провел краткий инструктаж, внимательно изучил характеристики, на удивление избежав многозначительного и даже недовольного хмыканья. Просто принял новенького как данность и отправил за обмундированием. Поэтому Гущин стоял и на всякий случай молчал, не зная, что следует ответить, чтобы избежать очередного выговора. — Что читаем? — требовательно повторил Лебедев. — «50 лет советского самолетостроения». Брови капитана резко поднялись вверх, он бросил неверящий взгляд на потрепанный корешок книги и с удивлением удостоверился в том, что услышал правду. — Очень неосмотрительно, лейтенант Гущин, — произнес он. — Такими темпами еще один наряд заработаете. Свои обязанности знаете? — Так точно, — упавшим голосом подтвердил Лешка, ничуть не сомневаясь, что сейчас получит очередной втык. Но Лебедев давать втык не торопился, не скрывая любопытства, смерил подчиненного взглядом от макушки до ботинок и вдруг спросил: — Интересно? Лешка удивленно заморгал, не веря своим ушам. Бодро гаркнул: — Так точно! Лебедев взял книгу и, глянув на фамилию автора, снова хмыкнул. — Отец? Лешка кивнул, почему-то чувствуя неудержимый жар на щеках. Хотя что такого зазорного в том, чтобы изучать труды собственного отца. Не какую-нибудь бредятину, а классический учебник, который, скорее всего, и сам капитан в училище штудировал. — Конфискую. До утра, — кивнул Лебедев. — А вы ко мне с рапортом каждый час. — Есть! — козырнул Лешка. С тоской проводил взглядом собственное лекарство от скуки, вместе с тем чувствуя облегчение, что так дешево отделался. В суточный наряд по роте за последние полторы недели его отправили в третий раз, пригрозив в случае очередной выходки выговором. Конечно же, с занесением. Таким образом, у него были все шансы завершить карьеру военного летчика за рекордно короткий срок, сделав один-единственный рейс. Знал ли обо всем этом Лебедев? Судя по тому, что Лешка слышал о нем, Лебедев знал все и всегда. А еще отличался исключительно разумным подходом ко всем происшествиям. Потому сейчас Лешка и лишился только книги, а не погон. В комнату ворвался запыхавшийся Радимов. — Лех, ты бы поосторожнее с книжками, тут Лебедева принесло... — Виделись уже, — буркнул Лешка. — И что? — округлил глаза Илья. — Каждый час с рапортом к нему. Илюха почему-то довольно хмыкнул. — Что? — Да ничего. Ты же книжку читал, а не храпел в каптерке. В его глазах ты практически ничего противозаконного не совершил. Да и он в курсе, за что тебя нарядом наградили, так что не парься. — Точно? — Точно, он почем зря гнобить не будет, не то что некоторые. Слушай, раз уж на тебя рапорт навесили ежечасный, так я пойду подремлю в твою смену? — Иди, — вздохнул Лешка, усаживаясь обратно на узкую скамейку. Подпер взлохмаченную голову руками и уставился на собственные ботинки. Невольно мысли вернулись к капитану и тому, что о нем говорили в части. А говорили о нем многое. Впрочем, как и о любом из командования. Но Лебедев все же шел особняком хотя бы потому, что общее мнение было однозначное — мужик справедливый, но именно за эту справедливость его не любило большинство. То самое большинство, о которое постоянно ломались копья праведного гнева и самого Гущина. Поэтому Илья был прав, когда говорил, что особо беспокоиться не о чем. Поэтому через час Лешка постучал в кабинет Лебедева уже без особой боязни. Постучал тихонько, надеясь, что тот все же спит, но тут же услышал бодрый голос: — Входите. Лешка, печатая шаг, вошел в кабинет и начал по всей форме: — Товарищ капитан, лейтенант Гущин прибыл... Лебедев, не поднимая головы от «Самолетостроения», сморщился и тихо урезонил: — Отставить! Сбавить на полтона. Лешка осекся и медленно опустил руку, в смущении помялся и так же тихо уточнил: — Мне уйти или все же рапорт... — Стойте. Лебедев захлопнул книгу, протянул Лешке и строго спросил: — Кажется, вам грозило увольнение за очередной залет? Лешка замер, держась за уголок книги. Лебедев продолжал держаться с другой стороны и смотрел серьезными темными глазами так пристально, что хотелось невольно поежиться. — Кажется, да. — Таким образом, возникает вопрос: вы целенаправленно добиваетесь этого? — Никак нет. Лебедев отпустил книгу и со всей серьезностью сказал: — А с виду вы смышленный, хоть и невыдержанный молодой человек. Прозвучало это так, будто летчику лет пять, а сам Лебедев — заведующий детским садом. И Лешка мог бы поклясться, что капитан, произнося эту ироничную тираду, прекрасно все осознавал. — Я не против того, чтобы вы влипали в истории, когда того требует ваша совесть, но не соблюдать устав я вам не позволю! Сейчас Лешка ясно видел, за что именно не любили Лебедева те, кто больше предпочитал валять дурака, чем действительно работать. Самое меньшее, что Лешка мог сделать сейчас, это молчать и соглашаться. — Так точно, товарищ капитан! — Точно, товарищ капитан, — ворчливо пробормотал Лебедев. — Зачем нарываться специально, не понимаю. Может, объясните, лейтенант Гущин? За папу вечно прятаться вряд ли получится... — А кто прячется? — тут же с возмущением вскинулся Лешка. — Вам виднее, — с нажимом ответил Лебедев. Он словно провоцировал, только с какой целью, сложно было понять. — Товарищ капитан, — твердо отчеканил Лешка. — Я действительно виноват в том, что не выполнял свои обязанности в момент несения дежурства, но, поверьте, делал это вовсе не из лени, наглости или в чем вы меня сейчас обвиняете. — Да ни в чем. Просто хочу, лейтенант, прояснить ситуацию, если вы вдруг еще не в курсе: вам здесь не рады. И не только потому, что вас буквально навязали нашему начальству, но еще и из-за обостренного чувства справедливости, которое мешает службе, а точнее четкому исполнению приказов. Поэтому положение у вас крайне шаткое, а без неба, как я понимаю, жизнь вам не в радость. И зачем же добровольно отказываться от него? Более откровенного ответа Лешка не ожидал услышать, поэтому молча внял словам, встал по стойке смирно и уточнил: — Разрешите идти? Лебедев кивнул. Уже у самых дверей Лешка услышал: — Когда будете обсуждать этот разговор вместе со своим однокурсником, убедитесь, что поблизости нет вашего третьего соседа по комнате. «Все-таки Стеклов тогда донес», — мгновенно понял Лешка, благодаря кому он оказался в суточном дежурстве с Ильей. Перед тем, как выйти из кабинета, обернулся и тихо сказал: — Спасибо, товарищ капитан. *** Лешка никогда не видел Лебедева ни за рулем, ни за штурвалом, а потому первые десять минут молчал, бездумно созерцая то, как спокойно, даже где-то вальяжно, он выруливал со стоянки и пристраивался в оживленную автомобильную реку проспекта. В какой-то момент Лешка отметил сильную схожесть бывшего командира с Зинченко — командиром нынешним, отзеркаленную скупыми, точными движениями, сосредоточенным взглядом, вскользь брошенным в зеркало заднего вида. — Как работается? — вдруг нарушил молчание Лебедев. — По-всякому, — пожал плечами Лешка. — В основном, хорошо. — Не так весело, как у нас? — улыбнулся Лебедев. Лешка почему-то не смог улыбнуться в ответ. Разом окатило короткой, отрывочной волной — огонь, крики, трос, залитые дождем окна. Окатило и исчезло, оставив лишь мутное чувство тревоги и волну мурашек. Это уже не было полноценным флешбеком, а только лишь отголоском, но все равно настроение у Лешки изменилось. И Лебедев это мгновенно почуял, сделал правильный вывод: — Видимо, не так. Расскажешь? — Может быть, в другой раз, — извиняющимся тоном произнес Лешка. — А вообще проще наверное вам будет в интернете почитать. Хотя я был уверен, что вы в курсе всего значимого, что происходит в авиации всех уровней. — Я мог пропустить что-то и планетарного масштаба, если это случилось около года назад, — признался Лебедев. — Было немного не до того. Конечно, не до того, если жена умирает от рака, и ты остаешься один с дочкой подросткового возраста, дошло до Гущина, и он вновь сдержал порыв начать извиняться. — Так что, рассказывай сейчас. — Скажем так, я вновь пытался восстановить справедливость и огреб по полной. — Тоже за командира заступался, как когда-то? — уголком рта улыбнулся Лебедев. — Скорее, тоже командира подставил. Почему-то это развеселило Лебедева еще больше. По крайней мере, улыбка стала более уверенной. — Годы идут, а Гущин не меняется. — А зачем, — тоже улыбнулся Лешка. — Мир и так ко мне приспособился. — От скромности не умрешь. Рассказывай! *** От пропущенного удара помутнело в глазах и сбилось дыхание. Лешка даже не понял, как его вынесло из душевой, и он, прокатившись по полу, оказался лежащим головой межу чьих-то начищенных, широко расставленных ботинок. Сделал судорожный вдох, один, другой, слыша только дробно стучащую пелену, которая вдруг лопнула как мыльный пузырь. Звуки хлынули в уши неторопливой рекой. Впрочем, их было немного — собственное дыхание, шум по-прежнему льющейся воды, бормотание телевизора из каптерки. — Так, — откуда-то из-под небес раздался ледяной голос Лебедева. — Опять Гущин. «Да почему я-то?» — рванулось в Лешке возмущение вперемешку с гневом. — И Стеклов, — продолжил командир. Это слегка примирило Лешку с действительностью. — Что на этот раз? Лешка попытался сесть, но локти разъезжались, а отяжелевшая голова, в которую будто кто-то натолкал ваты, не оторвалась от пола. Лебедев стремительно присел, просунул неожиданно горячие ладони под голые плечи парня, валявшегося у его ног, и рывком посадил. Тут же вновь выпрямился, заложил руки за спину. Гущин поспешно уперся ладонями в пол, так как дверной проем душевой, в котором все еще стоял взъерошенный Стеклов, качнулся, будто вся казарма попала в воздушную яму. — Я, кажется, задал вопрос! — напомнил Лебедев, глядя прямо перед собой как на плацу. Прямо перед собой он видел Стеклова, с рассеченной бровью, струйками крови, сбегающими по щеке, в форменной рубашке с полуоторванным рукавом. Вадим молчал и, не мигая, смотрел на командира. Да и что бы он мог сказать? «Я тут вас пидорасом обозвал, а Гущин мне в морду дал»? Представив это, Лешка улыбнулся и ляпнул, как всегда опережая инстинкт самосохранения: — Мы поспорили слегка. Глянул назад и вверх, через плечо, увидел катнувшиеся желваки на скуле Лебедева. — Стеклов в санчасть, Гущин за мной. И круто развернувшись, направился в другой конец коридора, не оборачиваясь. Лешка вцепился подрагивающей ладонью в дверную ручку, подтянулся на ней и медленно встал. Стеклов вместе с душевой ощутимо качнулись еще раз. — Мы не договорили, — резюмировал Лешка. — Да пошел ты! — вспыхнул Вадим. Лешка на пробу оторвался от двери, которую минуту назад вышиб собственной спиной. Пространство вокруг больше не шатало. Только в голове по-прежнему звенело, а на скуле набухал немаленький синяк. До конца коридора он дошел по стенке, споткнулся на пороге кабинета и буквально влетел внутрь, едва не запахав носом по стертому линолеуму. — Любишь ты эффектные появления, — буркнул Лебедев. — Может, тебе в театральное податься? — То есть в летчики я уже не гожусь, — полувопросительно уточнил Лешка, не упавший только потому, что схватился за боковину шкафа. На «ты» командир перешел совсем недавно, но сделал это настолько органично, что Лешка даже внимания особого не обратил, принял как данность. Или точнее как логичное продолжение той беседы при участии «50 лет советского самолетостроения». Подобные встречи, когда капитан то прямо, то в обход пытался внушить Лешке какие-то прописные истины, теперь случались довольно регулярно, поскольку изменять себе, а точнее, собственной совести, упрямец не привык. Но еще чаще Лешка стал ловить на себе взгляд капитана, который можно было приравнять к рентгеновскому. Неизвестно, что там рассмотрел Лебедев под его оболочкой, но с недавнего времени он стал обращаться к нему исключительно на «ты», но это не звучало снисходительно или хоть как-то обидно. Почему-то Лешка чувствовал теплоту, как правило, замаскированную под усталые нотки. Лебедев, уже сидевший за столом и, видимо приготовившийся к долгой лекции, молча кивнул ему на стул. Лешка сел и буквально физически почувствовал взгляд, которым командир начал ощупывать его лицо. По рукам снизу вверх поползли мурашки, как бывало всякий раз, когда Лебедев слишком пристально смотрел на него своими темно-карими прожекторами. — Ну, чего опять не поделили? — вдруг спросил он. При этом уперся локтем в стол и уютно устроился подбородком на ладони. От его позы и спокойного, почти домашнего тона у Лешки потеплело на душе. — Опять мировую справедливость восстанавливал? — дернул бровью командир. — Скорее, локальную, — наконец произнес Лешка и улыбнулся, тут же сморщившись от боли. На нижней губе уже поджившая сечка вновь разошлась и закровоточила. Он поспешно слизнул капли крови. — Получилось или я помешал? — Вы как всегда вовремя, — отвесил неуклюжий комплимент Лешка, осторожно трогая пальцами распухшую скулу. Лебедев вновь вперил в него изучающий, пристальный взгляд. — Всех не заткнешь. Признайся он, что предпочитает спать в пижаме в ромашку и печь блинчики по воскресеньям, и то Лешка не так удивился бы. — Откуда... — Это ты у нас недавно, а я тут пятый год. Да я каждый шорох слышу, а если не слышу, то мне о нем докладывают. Каждая сплетня, каждый слух, каждая новость — минута! И все уже знают. Даже если не хотят. В последней фразе что-то прозвенело, отдаленно похожее на горечь. Лешка смущенно потер кулаком лоб и все же решился: — Чего он вас так... вы же хороший командир! — Ну а почему хорошие командиры не могут быть пидорасами. Кажется, такой терминологией пользовался Стеклов? Лешка вздрогнул. Да, терминология была правильной. Другое дело, что такие слова из уст командира он слышал впервые. Даже когда взбешенный до крайности Лебедев отчитывал напортачившую лётную группу, он выражался исключительно на литературном русском языке. Степень бешенства выдавали побелевшие губы, схлынувшие до черноты космоса глаза и отрывистость речи. Он буквально впечатывал каждое слово в стоявших перед ним летчиков: — То. Что. Вы. Наплевательски. Отнеслись. К. Приказу. Своего. Командования. Показывает. Не. Только. Степень. Отсутствия. Дисциплины.... Лешка, наблюдавший за сценой неподалеку, буквально таял от восхищения. Ведь будь на месте Лебедева любой другой, над аэродромом сейчас бы звучал отборный мат, щедро приправленный образными выражениями. — Я. Мог. Бы. Назвать. Ваше. Поведение. Другим. Словом. Но. Даже. В. Мужском. Коллективе. Не. Хотел. Бы. Произносить. Его! — продолжал тем временем Лебедев. Хотя казалось бы, чего проще! Обозвать накосячивших «распиздяями», «идиотами», «кретинами». Однако не обозвал. Устроил длинный, нудный разнос, влепил каждому по выговору, лишил премии, в общем, сделал все, что сделал бы каждый командир. Но в отличие от любого — исключительно вежливо. — Не надо, товарищ капитан, — тихо попросил Лешка. Лебедев вопросительно поднял брови. — Пользоваться этой терминологией. — Интересно знать, почему, — он поерзал подбородком и с преувеличенным интересом распахнул и без того большие глаза. — Я весь внимание. Лешка почувствовал вспыхнувший на щеках румянец. — Вас же самого коробит от такого. — Гущин, тебя только в моей голове не хватало! Я и так только и слышу «Гущин подрался», «Гущин спровоцировал», «Гущин не выполнил!» Вот жду со дня на день сообщения, что Гущин думать отказался. Хотя чего ждать, я и так знаю об этом. Так умел только он. Перескакивать от простого, мирного тона к металлическому. — Думать надо, младший лейтенант Гущин! Хотя бы иногда! А то так до старшины разжалуют или вообще вышвырнут. Кто ты без неба? Вот кто? И бить прицельно по самому больному тоже было только его прерогативой: — Локальную справедливость он восстанавливал! Медвежью услугу ты мне оказывал и больше ничего! Он хлопнул ладонью по лакированной поверхности стола и взглянул на присмиревшего, взъерошенного парня. — Ты хоть раз подумал, как выглядят все эти твои попытки защитить мою честь? Что теперь говорят про тебя самого? Про идиота, который кидается на каждого, кто выматерит командира? В лучшем случае решат, что ты выслуживаешься, а в худшем... Лебедев откинулся на спинку стула и широко развел руками: — В худшем, добро пожаловать в мою компанию. Надо тебе это? — Мне все равно, — упрямо мотнул головой Лешка. — А мне нет, представляешь? — резко встал Лебедев. Он прошагал от стены до стены, остановился у окна, спиной к Лешке, помолчал. И вдруг опять же, резко повернувшись, уставился все тем же взглядом, в котором неприкрыто пламенел огонь гнева. Прошла минута в гнетущем молчании, в течение которой Лешка с нескрываемым любопытством наблюдал, как командир, прилагая почти физические усилия, тушит в себе этот огонь. И Лешка не в первый раз, а, пожалуй, в тысячный, задался вопросом, что произойдет, если однажды Лебедеву не достанет выдержки и самоконтроля удержаться в рамках? Говорят, однажды это все же случилось, и потому четвертый год подряд приказ о присвоении очередного звания капитану Лебедеву терялся в недрах канцелярии. Под шквальный огонь попал то ли сам полковник Щукин, то ли его сынок, то ли оба сразу. — Ты хоть на каждого кидаешься, кто командование материт? — вдруг спокойно спросил Лебедев. — Или только на моих обидчиков? Лешка удивленно заморгал, шмыгнул носом и через полминуты буркнул: — Не только. — И то хорошо. Лебедев снова впился глазами в избитую физиономию подчиненного. — Сильно досталось? Голова не кружится? — Да нормально все, товарищ капитан. — Нормально все, это когда ты принял душ и вышел из него на своих двоих, а не вылетел оттуда, протаранив спиной дверь, а головой мои ботинки! Дежуришь на выходных! Потом на неделю в командировку отправишься! А пока там будешь, подумай о целесообразности своих действий при нелестной характеристике моей персоны из уст Стеклова или кого бы то ни было. — То есть, мне теперь делать вид, что вы мне тоже не нравитесь и обзывать вас... нелестно? Лебедев со стоном плюхнулся на стул, закрыл лицо ладонями, будто прячась от шедевральности Лешкиных предположений. — Ну и логика у тебя! — наконец вынес он вердикт, безвольно бросая руки на стол. — Вот ты можешь просто мимо пройти, когда меня или кого-то еще незаслуженно за глаза обзывают? Просто пройти мимо, не обращая внимания... — А вы? — едко осведомился Лешка, уже зная ответ. Он вообще теперь многое знал о капитане. Тот был тысячу раз прав, когда говорил о слухах, разлетающихся за минуту. — Вон пошел, — не приказал, а констатировал Лебедев. Устало откинулся на спинку стула и проводил Лешку колючим взглядом, в котором где-то искоркой по-прежнему мелькали теплота и глубоко запрятанный интерес. *** — Про остров Канву слыхали? — На севере где-то, — кивнул Лебедев. — Ага, вулканический. В общем, там извержение началось, а людей не всех вывезли. Начали запрашивать ближние борты, кто сможет оставшихся забрать. Мы могли, приземлились, а там такое началось... В общем, мы с Леонидом Саввичем, то есть, с КВС, разделились. Он на грузовом людей забрал, я на своем. В воздухе уже выяснилось, что у него бак течет, до земли не дотянет. Под нами море, назад не вернуться. В общем, приняли решение переправить людей на мой самолет. Не приземляясь. У Лебедева сжались пальцы на руле, больше он ничем не выдал своего изумления. — Расчеты я помнил, да и отец помог сориентироваться. В грузовом нашлась транспортная люлька. Лешка замолк, отвернулся к окну, сделал медленный, плавный вздох так, что затуманилось стекло. Коротко закончил: — Большую часть людей удалось переправить. Еще пять минут после этого в салоне царила тишина. — Так с тех пор и летаешь праваком[2]? — вдруг кивнул Лебедев на рукав Лешкиного кителя, где золотились три полоски. — Пока да. — Перспективы есть? Лешка хмыкнул. — Вы же меня знаете, товарищ капитан. Я любую перспективу могу превратить в увольнение по статье. — Знаю, знаю. Но еще раз назовешь капитаном — высажу, — пообещал Лебедев. — И вообще, ты теперь гражданский, вот и давай общаться по-граждански. — Это как? — изумленно уточнил Лешка. — По имени, Леша, по имени. Несколько секунд Лешка лихорадочно пытался вспомнить имя командира. Еще несколько секунд ушло на мысленное воспроизведение ситуации, когда он называет Лебедева Валей и тут же теряет сознание вместе с передними зубами, получив от него сокрушительный хук справа. Ситуация выглядела очень правдоподобной, даже зубы заныли. Поэтому напряг еще раз память, на всякий случай скосил глаза на полоску с ФИО, пришитую над карманом, и с облегчением произнес: — Как скажете, Валентин Юрьевич. Лебедев помолчал, а потом все же признался: — Непривычно. Помолчал, словно смакуя новые ощущения, и сделал еще одно признание: — Хочется отвесить тебе леща за нарушение субординации. Лешка от души расхохотался, хотя еще с минуту назад, рассказывая о Канву — пусть бегло, скупо, — чувствовал только стремительно утекающую радость от неожиданной встречи с тем, кто одним только видом возрождал давно забытое понятие «летное братство». При этом Лешку скрутил жгучий приступ досады и бессилия. Он действительно устал испытывать негатив от воспоминаний о собственном героизме. — Значит, зря я тебя из ВВС выпер, — задумчиво бросил Лебедев. — Идеи твои завиральные иногда полезными оказываются. — Вы? Товарищ капи... Валентин Юрьевич, мне не пять лет. И я точно знаю, что к моему «выпиранию» вы не имеете никакого отношения! Скорее наоборот... — Скорее наоборот, Леш, это ты сам себе придумал. Конечно, Щукин был инициатором твоего увольнения, но в тот раз я его поддержал. Сухой, бесстрастный тон совершенно не вязался с тем фактом, что Лебедев признавался в самом настоящем предательстве. Нехарактерном для себя предательстве. Случись это год назад, Лешка потребовал бы немедленно остановиться и вылетел бы из машины, кипя от праведного гнева. А сейчас... сейчас он лишь кивнул: — Если честно, товарищ капитан, я бы сам себя тогда выгнал. Опустил голову и уставился на собственные руки, сцепленные в замок. Через два светофора почувствовал на плече тяжелую, теплую ладонь и рискнул поднять глаза. Лебедев улыбался ему без всяких недомолвок — тепло и дружески. *** Сквозь невероятную тяжесть глубокого сна, где не было ничего, кроме белой пелены, застилающей черные оконные проемы кабины, Лешка услышал голоса: — И что, он так и спит? — Так и спит! — Ты хоть проверял, дышит? — Еще как дышит! Голоса стали стихать, будто говорящие уходили по длинному коридору. Лешка даже видел их черные ботинки, глухо шагающие по грязному полу. Коридор упирался в окна, стеклянные глаза которых так же беспросветно были залеплены белым снегом. За высокими облаками упрямо посверкивали засветки[3]. Он снова провалился в колодец, в самый центр обволакивающей темноты. И вынырнул наружу от привычного визга дверной петли, пружинистых, быстрых шагов по направлению к его кровати. Сил открыть глаза не было, удалось лишь чуть-чуть разлепить свинцовые ресницы и на секунду впустить картинку: стена; портрет Чкалова, вырванный из журнала; солнечный луч венчал шапкой голову прославленного лётчика. Значит, время обеденное. Кто-то тронул Лешкин лоб прохладной ладонью, взял запястье тонкими пальцами, подержал, нащупывая пульс, аккуратно вернул руку, вторую положил вдоль тела. Зачем-то потрогал голые плечи и наконец укрыл одеялом до подбородка. — Гущин, — услышал Лешка непривычно тихий голос капитана. Странно, почему звал так тихо. Если хотел разбудить, то мог и не звать, просто потрепать за плечо. Если не хотел, то зачем звал? — Гущин, — снова произнес Лебедев. — Слшу, — с трудом буркнул Лешка. Он понятия не имел, сколько провалялся в полубеспамятстве, но ощутил вдруг болезненное распирание в мочевом пузыре и покалывание в руке, которую Лебедев заботливо выпрямил за минуту до этого. Видимо, все это время Лешка спал в одной позе. — Раз слышишь, глаза открывай, — последовал строгий приказ. Не повиноваться ему Лешка не смог, не получилось и притвориться вновь заснувшим. Засвербила мысль, как бы не надуть в постель под пристальным взглядом. — Вторые сутки дрыхнешь, не надоело еще? Так и не сумев открыть глаза, Лешка сначала спустил босые ноги прямо в солнечный квадрат, будто в теплую воду, а потом с трудом оторвал торс от кровати. — Ну, рассказывай, — требовательно произнес Лебедев. — Что именно? — Как ты чуть не угробил самолет и сотню человек... — Что-о-о?! Глаза распахнулись сами собой, а секундная вспышка ярости буквально выбросила Лешку с кровати. — Тише, тише, — спокойно посоветовал Лебедев. — Иди умойся, приведи себя в порядок и поговорим. Я подожду. Лешка резко выдохнул, пытаясь успокоиться, но сердце колотилось в ушах, горле и билось прямо за глазами. То ли резкий подъем после двух суток беспробудного сна, то ли неожиданное обвинение от Лебедева так подействовали, определиться не смог. Плюхнулся обратно на кровать, уронил гудящую голову в ладони и с силой растер лицо, прогоняя остатки сна. — Давайте поговорим прямо сейчас, — упрямо произнес Лешка, напрочь забыв о ноющей руке и определенных физиологических потребностях. — Нет. Умойся, приведи себя в порядок, позавтракай и приходи ко мне. Он направился к выходу. — С рапортом? — уточнил Лешка. — С разговором. Рапорт ждут вечером и вовсе не от тебя. Последнюю фразу произнес с нажимом и Лешка мгновенно все понял. Опять он подкинул Лебедеву проблем, судя по всему. Пожалуй, пора переставать спрашивать, когда Лебедеву дадут майора. Ясно же, что никогда. Ну или по крайней мере, пока в части служит младший лейтенант Гущин. — У тебя полчаса. Но в полчаса Лешка не уложился. Пришел через час, зато с ясной головой, сытый, чистый, одетый в свежую форму. — Вещай, — дал отмашку Лебедев, устало щуря красные, слезящиеся глаза. Судя по его виду, он не спал с того самого момента как АН-12 с сотней солдат в трюме вылетел из Мурманска по направлению к Рязани. То есть, около двух суток. — Вылет был назначен на 16.00, метеоусловия сложные... — Я же сказал, мне не нужен рапорт. Про время, условия и так все знаю. Что в небе вытворял — рассказывай! Почему не выполнял приказы старшего по званию? — Если бы я их выполнял, мы бы грохнулись, — мрачно признался Лешка. — С этого места поподробнее. — Есть поподробнее. Все началось на взлете — отказал четвертый двигатель. А лететь сами знаете сколько, вышку[4] запросили, нам сразу сказали, что ничего хорошего — снег до самой Ладоги. А что там дальше, вообще побоялись предположить. В трюме рота солдат, живые люди, между прочим! — Без эмоций, только факты. — Хорошо, без эмоций. Когда взлетели, двигатель перешел в авторотацию[5], ветер боковой, впереди фронт, можно было бы облететь по верху, но не с живым грузом. Начало кренить... — В какой момент капитан Ракитин отдал спорный приказ? Лешка яростно замотал головой: — Да Андреич тут причем? То есть, капитан Ракитин. Это все ротный смуту навел. Двигатель то включается, то выключается, соответственно, то трясти начинает, то вроде стабильно. В кабину примчался этот ротный и давай орать «Я — майор, слушай мою команду: сажайте самолет!» А куда сажать? В сугробы в чистом поле? Андреич, то есть товарищ капитан с ним и закусился. — Дальше. — Дальше снег прошли, вздохнули, и тут отказывает второй двигатель. — Ч-ч-черт, — буркнул под нос Лебедев. — Кто принимал решение о взлете? — Ротный. Но у него была мощная команда поддержки. — Щукин, — практически прошипел капитан, что прозвучало практически созвучно литературному определению самки собаки. Лешка слабо улыбнулся и продолжил: — Ситуация была критическая и Андреич, то есть капитан... — Да зови ты его Андреичем, время только теряем! — взорвался Лебедев и тут же выдохнул, зажмурился на несколько секунд. — Извини. Продолжай. — В общем, Андреич передал управление мне. Лебедев резко выпрямился, недоверчиво уставился на смутившегося Лешку. — Тебе? — Да, но только, товарищ капитан, я вам это подтверждаю здесь и сейчас в личном разговоре, не надо про это в рапорт, ладно? — Он меня еще и учит! Черт знает что такое! Лебедев вскочил, прошелся от стены до стены, сел и вскочил опять: — Теперь понятно, почему Андреич твой молчит как партизан. Натворили вы с ним дел, молодцы! С него теперь звездочки полетят, а ты как бы сам не полетел, только уже без штурвала, а просто по инерции от пинка. Ладно, что дальше? — Над Ладогой совсем беда — ветер в лоб, четвертый и второй двигатели периодически отказывают, РУДом[6] кое-как управляются. Лешка вдруг запнулся и едко осведомился: — Нам что, правда выдали тот самолет, который гагаринский «Восток» после приземления транспортировал? Лебедев качнул головой. — Ну значит, еще сам Хрущев на нем летал. Он же разваливается в воздухе... Ладно, дальше. Майор по-прежнему требует экстренной посадки. Когда объяснили, что летим над озером и самолет практически неуправляем, а вышка питерская «обрадовала», что у них гроза, он зачем-то потребовал снизиться до критической высоты, грозил трибуналом, арестом... Ну и в общем, не выдержал я, — покаянно свесил голову Лешка. — Послал? — зачем-то уточнил Лебедев. — И это тоже. Но в основном оскорбил, хотел разозлить, чтобы он истерику прекратил. — Удалось? — Угу, почему-то после невинного «обоссавшегося оленя». Лебедев издал сочный хрюкающий звук, но улыбку не удержал. Потратил полминуты на то, чтобы вернуться к серьезному выражению лица, махнул ладонью, призывая Лешку продолжать. — Решили дотянуть до Кречевиц, а от Ладоги и до Твери аэродромы закрыты — гроза. Нормальная такая весенняя погода. Благо в Семязино отозвались, готовы были нас принять. У них и ВПП[7] подходящая, хотя коротковата, конечно, зараза, но выбирать некогда было, зато погода более или менее устаканившаяся. Дали крюка, чтобы фронт облететь, соответственно, расход топлива увеличился... Я так подробно рассказываю, чтобы вы поняли, насколько ситуация была хуё... же некуда. — Даже так, — иронично хмыкнул Лебедев. — Вообще-то это было понятно, когда ты сказал про двигатель. Почему Андреич передал тебе управление? Лешка замолчал и надолго. Весь его едва сдерживаемый пыл, с которым он говорил, погас и на смену ему пришло то самое знаменитое упрямство. — Гущин, ты же знаешь, на подлость я не способен. — А я и не говорю! — Вот именно. Молчишь, когда надо говорить. Я должен знать все. Чтобы понять, как вам помочь, понял Лешка, но продолжал молчать. Чуть ли не впервые в жизни он раздумывал над возможными последствиями собственных слов. — Он испугался, — наконец сдался Лешка, и тут же поспешил смягчить признание. — Точнее, разволновался. Вы же знаете, Василь Андреич уже, ну... в возрасте. И ему тяжело физически было, он еле пульс[8] отдал — давление скакнуло. — Черт знает что такое! — опять вспылил Лебедев. — А если бы его инсульт за штурвалом хватил?! — Щукин, — развел руками Лешка. — Понятно, — устало вздохнул Лебедев, снова обмякая. — Все мне понятно, Гущин. Почему не сели в Семязино? — Ротный устроил очередную истерику, что у него особый приказ — прибыть в Дягилево сегодня. Я послал его еще раз, уже разрешение получил на посадку. Но... — Лешка снова замолчал и скомканно пробормотал. — В общем, в итоге принял решение дотянуть до дома. — Почему? Лешка заметался глазами по кабинету. — Двигатели работали нормально, погода наладилась... — Топливо на исходе, Андреич полумертвый, — насмешливо подсказал Лебедев. — Самого уже тошнит от усталости. Явно намекал на то, что бравый летчик Гущин после приземления вышел из самолета и первым делом заблевал бетонку прямо под несчастным четвертым двигателем. А потом пришел в общагу и свалился на кровать не раздеваясь. — Ну? — Да этот псих начал Андреичу грозить. — А тебе? — Мне-то до пенсии еще пахать и пахать, и детей у меня нет, и внуков пока тоже, и в звании терять дальше некуда, — чуть исподлобья глядя на командира, пояснил Лешка. — В рыцаря решил поиграть, — скрипнул зубами тот. — Рискнуть сотней человек ради погон капитанских. Даже не своих, а чужих. — Андреич мне не чужой, он мне небо дал, — огрызнулся Лешка и добавил с легкой ехидцей. — К тому же, я выполнил приказ более старшего по званию. — А этот более старший по званию первым делом по прилету настрочил на тебя и на Андреича рапорт, обвинил чуть ли не в саботаже и нарушении присяги. Чуешь, чем это дело пахнет? С учетом того, что за его спиной Щукин стоит. — А у нас выбора не было! Либо рапорт, либо смерть. Они замолчали, буквально впившись друг в друга глазами. Лешка сдался первым, моргнул, оперся локтями на край стола и пробормотал куда-то в сжатые, поднятые на уровень лица кулаки: — Самое хреновое во всей этой ситуации, что в эфир включался то один борт, то другой. Все спрашивали, что случилось, советы даже давали... А толку? — Чем они могли помочь? Взять на буксир? — Хотя бы! — звонко выкрикнул Лешка. — Отставить истерику, — мрачно приказал Лебедев. Снова зажмурился на несколько секунд, потер переносицу и медленно склонил голову то к одному, то к другому плечу. — Марш в медпункт, а потом до завтрашнего утра, чтобы я тебя не видел. И вообще, чтобы никто тебя не видел. Лешка покорно направился к выходу, даже не сказав привычного «Есть!» — Стой, — неожиданно окликнул его Лебедев. Подошел и молча протянул руку. Лешка машинально протянул свою и удивленно уставился на командира, когда тот сжал его ладонь в крепкой хватке. — Спасибо, что долетел. Если выберешься из этой истории и больше влипать не будешь, далеко пойдешь. — Вы сами в это верите? — уточнил Лешка, пытаясь скрыть смущенную улыбку. *** Машина свернула на тихую улочку, и Лешка вдруг понял, что буквально через несколько минут придется прощаться. А они так толком и не поговорили, не восполнили те пробелы в обычном дружеском общении, которые появились у них с Лебедевым еще в армии. Но тогда говорить о чем-то другом, кроме служебных вопросов, Лешка стеснялся, а Лебедеву такое даже в голову не приходило. А теперь это почему-то показалось неуместным, хотя Лешка был бы не против попробовать избавиться от этого ощущения. — Ты обиделся? — вдруг спросил Лебедев, по-своему расценив затянувшееся молчание. — Нет, просто думаю, что было бы, если бы Стеклов не заложил нас тогда. Он с потрясающей ясностью вспомнил тот день, когда Лебедев вызвал его в кабинет и, потрясая скомканными листами чертежей, начал просто и без прикрас орать. Рядом сидел совершенно ошарашенный Андреич и стрелял изумленным взглядом то на Лешку, то на капитана. — Нет, ну ты видишь, Андреич, вот он стоит и ни хрена не понимает, что за эту выходку погоны полетят не только у него, но и у меня! У всех! У всех, у кого они есть! А сам под трибунал пойдет и срок получит! — Извините, — по-граждански пробормотал полностью ошарашенный Лешка. — Я же для дела хотел... Лебедев, метавшийся по кабинету, остановился так резко, будто наткнулся на стену. Дрожащей рукой пригладил встрепанные волосы и окончательно потерял выдержку. Сжал кулаки до хруста и четко, зло приказал: — Пока еще младший лейтенант Гущин, летчик второго класса, пошел нахер отсюда! — Есть! За те пару дней, пока Лешка сдавал форму и ждал выдачи документов, видел командира лишь однажды и то издали. Он шел с Юлей из магазина, о чем-то разговаривал и даже улыбался. Но улыбка исчезала сразу же, как только дочь отворачивалась. — А что было бы? — пожал плечами Лебедев. — Неужели ты думаешь, что вам бы удалось провернуть эту авантюру у меня под носом? Я просто тебя, дурака, сберечь хотел. Потому что Щукин из кожи вон лез, чтобы уголовную статью подвести. Ну и потому, что я наконец убедился в том, что когда тормоза у тебя слетают, остается только задраивать люки. Вот сейчас, спустя годы, скажи правду — вы действительно собирались отработать переправку людей из самолета в самолет? Лешка помедлил, но все же осторожно кивнул. — Кошмар, — простонал Лебедев. — И тебе не было страшно рисковать собой, Радимовым, теми, кого вы собирались переправлять? — Тогда нет, — выдавил Лешка, глядя в пол. Опять это чертово Канву всплыло который раз за вечер и оборвало разговор. До подъезда доехали в молчании. Лешка бросил взгляд на темные окна своей квартиры, выбивающиеся из сплошного желтого ряда. Почему-то представил как в такие же темные окна вглядывается и командир, гася в себе вспоминания о тех днях, когда его встречали объятиями и вкусным ужином. Уже взявшись за ручку дверцы, Лешка безнадежно спросил: — Может, зайдете? Нервный танец пальцев по обшивке руля на миг прекратился. Лебедев удивленно вскинул брови. — Я думал, ты после рейса. — Так и есть, но что с того? Рейс челночный, особо не устал. — Зато супруга наверное ждать устала. — Она и сама в рейсе. Никаких препятствий для визита не осталось, однако командир все равно почему-то медлил. Лешка уже приготовился к стандартному «Давай лучше в другой раз», снова принялся изучать темные окна, будто надеялся, что вот-вот они зажгутся, и вдруг услышал: — Ну пойдем, расскажешь поподробнее, как надо завиральные идеи правильно в жизнь воплощать. Лешка стремительно обернулся. Лебедев выпутался из ремня безопасности, заглушил мотор и, ответив ему мимолетной, но настоящей улыбкой, добавил: — Да и вообще поговорим.