Venenum et Serpentes

      Первое воспоминание всегда было о море и мокром песке. Моту помнил себя с того самого момента, когда бескрайний морской горизонт поглощал оранжевый круг, одаряя небо кровавыми тонами. Вода, песок, подобный грязи, шум моря и ощущение полной ничтожности перед Лазурной пустыней навсегда отпечатались в его разуме. Мудрецы говорят, что глаза формируют мир, который, в свою очередь, формирует душу, а та уже делает его носителя тем, кто он есть. Подобные философские мысли плавали в его голове клубком ядовитых змей, постоянно ударяясь о стенки крокодильего черепа, сплёвывая яд мыслей и сомнений. Однако череп также надежно хранил их внутри, как не давал безумным, змеящимся мыслям покинуть его. Молчаливость, отстранённость, некая подавленность, проявляющаяся во многих социальных сферах, продолжала формировать молодую особь, словно яд, медленно растекающийся по венам, пока сердце и разум не были «отравлены» окончательно. Он не жил как бедняк, но богатство жизни не стремилось окольцевать его, как и отцовская опека, любовь женщины или дружеская похвала. Моту старательно избегал этих вещей, считая, что эти вещи избегают его, и продолжал углубляться в свои потаённые змеиные мысли, скармливая их друг другу. Однажды останется только одна, самая сильная, самая большая, которая определит его жизненный путь в целом.       Как и любая другая молодёжь, молодой крокодил цвета лазурного камня, с глазами глубокими, как морская бездна, таящая в себе непостижимый разум, губительный для души, Моту волей или неволей был частью Офидианской Империи в самом её расцвете, или, как считал юноша, в начале упадка и разложения. Гордая, разная, противоречивая, объёмная и длинная, как чешуйчатый червь, Империя лежала от болотных земель Диизиса, извивалась в горячих земля Шистиха, разбухла в благородной местности Скамаля и огибалась у берегов, не в силах одолеть Лазурную Пустыню. Когда Червь был молодым, он направился из своей болотистой земли вперёд, поедая другие народы, разрастаясь и увеличиваясь. Создания с чешуей на теле, в те молодые времена, были дикими и жестокими. Они не признавали друзьями тех, кто носил шерсть или мех, скармливая их неразумным четвероногим чудовищам. Молодые офидианцы избирали вождями самых больших, самых сильных, принося жертвы чудовищным статуям змей, устраивая дикие оргии на священных местах пораженных наций. Путь устилался кровью, смертью, формируя первобытную культуру. Червь рос вместе с ними и эволюционировал. Его зубы стали источать яд, его чешуя покрылась слизью, аппетит рос. Культура росла вместе с ним, офидианцы делали оружие сильнее, опаснее, но главным оружием стал Змеиный язык. Яд для души. Льстивые речи, подлые слова целиком заглатывали сердца всех, кто вставал перед Червём. Сильные - добровольно надевали ошейники, отдавали себя в рабство, поклонялись медным змеям, обрабатывали землю и ускоряли путь Червя, который защищал их от врагов. Идею Червя так же разделили те, кто обладал скользкой кожей и грезил о пересечении Лазурной Пустыни. Они жили в воде, но не могли выжить в жестоком солёном холодном пламени, боясь, что однажды Лазурь поглотит и их, и лишь Червь убережёт их от страшного рока. Офидианцы видели в скользкокожих страшных убийц со злым разумом и холодной кровью, как и у них самих. Тогда Червь чувствовал, как растёт его аппетит, как формируется тело, и двигался до тех пор, пока не уткнулся в собственный хвост. На нём воздвигали пирамиды, избирали царей, воевали за плоды мира вокруг, строили корабли и укрепляли чешую Червя. Он больше не двигался. Моту знал, что Червь поедает сам себя и не намерен останавливаться пока прогрессивные в нынешние дни, офидианцы просто не станут историей, как многие из тех, кто носили на себе шерсть и имели горячую кровь.       Мысли Моту о будущем конце империи разделяла молодёжь. Вся молодёжь империи. А империя должна жить и процветать, расти и прогрессировать. Старшие сражаются и занимаются политикой, молодёжь - работает и учится. И, как вся молодёжь, Моту работал с ними на Грязевых полях, где было много воды и жизни. На этих полях росли водоросли, которые кормили крестьян Диизиса, а заодно служили кормом маленьким рыбам киикле. Особо умелый молодняк ловил их рукой, чтобы приготовить из них блюдо. Население считало эту рыбу весьма простой пищей, но юноша, поймавший увёртливую рыбку рукой, дарит её той девушке, которую избрал своей родственной душой, пусть та могла и отказаться. Но кровь молодежи всегда бурлила и каждый из них жаждал не только самую красивую самку, но и красивую жизнь. Тот, чей язык был длинным, мог говорить без умолку, считая, что его мысли самые верные. Моту считал, что длинный язык и обилие слов - показатель узкого черепа и малого ума. Империя гниёт изнутри, скоро Червь лопнет, подавившись собственными внутренностями и сердобольные молодые дураки только и говорят об этом, и говорят так, словно знают выход. Это всегда злило и смешило синечешуйчатого крокодила: в его компании, он считался самым странным и недоверчивым, когда обладатель серой чешуи, молодой ящер, Ткзил, мог без умолку болтать о значимости жителей и своём будущем и честном, невероятно справедливом, правлении. Моту мог только тихо злиться на него, ведь за пустозвоном бегали красивые, молодые, фигуристые и, помимо прочего, глупые самки. Стоя по колено в грязи, которая мало чем отличалась от цвета его чешуи, Ткзил, приобняв самок за круглые бёдра, рассуждал о своих глупых мыслях, собирая вокруг себя друзей, гуляя с ними после работы по улицам Диизиса, в то время, как обделённый вниманием Моту, мудрый, загадочный и тихий, сидел один дома или придавался горю, поедая яства у лавочника-скользкокожего. Женщина в доме отца приходилась ему мачехой, а сам отец предпочитал, чтоб его наследник познавал мир лично, решив, что его советы не подходят для нового течения молодёжи, теперь они вольны выбирать многие вещи сами, а значит - его философия устарела и только навредит сыну. Так Моту и жил: в тихой зависти и ненависти к тем, кто его окружал, предпочитая дружбу странным раздумьям, чтению свитков из отцовской библиотеки и сомнительным самопознаниям, словно окруженный скорлупой яйца, покрытого трещинами. И в один день это яйцо всё же треснуло.       — Я достану тебе киикле! — Моту указал на тёмную змею с кольцевым украшением на шее. Был период расцвета, когда каждый офидианец, каждый скользкокожий или носитель шерсти и горячей крови чувствовал непреодолимое влечение к носителю противоположного пола, совершая глупые поступки. Синий Моту боролся с этим стремлением год, чтобы понять: ни одно живое существо не способно устоять перед силой природы. Слова молчаливого, странного и отстранённого Моту грянули как гром в ясный день, заставив всех обернуться к нему. Ткзил, примеряя венок из водорослей, переключил всё внимание на источник шума.       — Мой друг, — прервав тишину начал Ткзил, — Я удивлён, что ты решил стать частью нашей компании. Но только ловкие и умелые поймают киикле.       Холодная кровь, равномерно текущая в жилах Моту, стала лавовыми потоками, стекающими в горнило под названием сердце. Солнце грело воду под их ногами, заставляя молодых самок носить короткие и открытые одежды, а самцов делать глупые поступки, как это стало с Моту.       — Упорство! — Моту удивился своей уверенности в голосе. — Я поймаю её, несмотря ни на что! Сегодня! Сейчас! И здесь! — крокодил оскалился, бросив взгляд на молодую самку, лицезревшую его, не в силах что-либо ответить. Сглотнув, Моту направил свою хищную морду вниз, растопырив пальцы. Змеящийся комок мыслей отскакивал от поверхностей черепа, сомнения и тревога заполняли голову Моту, в то время как руки тянулись к мутной водной глади, под которой скрывалась небольшая красная рыбёшка. Задержав дыхание, Моту резко опустил руки. Вода попала в глаза, ноги подкосились на илистом дне, а потом и всё тело упало в воду. Грязь поднялась вверх, а затем поднялся и Моту, сделав несколько движений руками, в надежде поймать киикле. Потом ещё и ещё. Клубок в голове разлетелся на части, прожигая стенки черепа, наполняя их ядом стыда, позора и страшного желания провалиться в эту самую лужу. Застыв на месте, Моту был не в силах убрать руку из воды, чувствуя на себе взгляды молодых работников. Тёмная змея отряхивала забрызганную илом юбку, молодые самки тихо посмеивались, самцы недовольно шипели, а Ткзил только развёл руки.       — Хорошая попытка. Повезёт в следующий раз, — с голосом благородного победителя заявил он.

***

      К концу рабочего дня, Моту чувствовал себя грязным, словно ил проник под чешую и застрял там, стекая в желудок синего крокодила. Взгляды за его спиной казались почти что осязаемые, скользкими и липкими, дразнящими, чтобы он обернулся. Сердце стучало в груди, полное тревоги и сожалений, а в голове крутились всевозможные варианты отмены сегодняшнего стыда и позора.       — Не у всех получается поймать киикле, — Ткзил заставил чешуйчатого вздрогнуть, словно после этих слов Моту нанесут удар. — Но если ты будешь стараться, то у тебя обязательно получится. Я тоже поймал не сразу и...       Синий крокодил повернул голову, выпрямляясь, чтобы выглядеть более грозно и внушительно. Ткзил был тоньше Моту, изящнее и не так широк, как крокодил, а его взгляд молодого чешуйчатого преисполнен некого благородства, понимания, словно достаточно одного короткого мига и он будет знать все твои тревоги, переживания, радости, мечты, сможет стать тебе хорошим другом и наставником. Такой харизматичный взгляд вызывал у Моту только ненависть, желчь, перемешанную с завистью. В конце концов он больше и сильнее его, а цвет чешуи не напоминал грязь под ногами. Так почему, почему же вокруг Ткзила постоянно находились другие, когда он, Моту, всегда был один?       Ткзил же понимающе кивнул головой и оставил крокодила одного. Он всё понял. Этот серый молодой ящер понял всю боль того, кто в первый раз подал голос, в надежде найти своё место под солнцем. Тот, кого Моту не переносил, отнёсся к нему с пониманием и оставил одного, угадав его желание. Ярость поглотила синего, и он со всей злостью ударил лапой об илистое дно водоёма, издав крик отчаяния. Никто не смеет его понимать! Никто не в праве знать, что творится в его голове! Никому, совершенно никому не дозволено так открыто читать его, особенно, какому-то такому оборванцу, любимцу молодёжи и неформальному лидеру, как Ткзил.       Сжимая грязь, он внезапно ощутил движение внутри когтистой лапы. Это мигом прервало сумбурный ход его мыслей. Он взглянул, поднеся руку поближе и дав жидкости стечь, и зрачки синечешуйчатого крокодила сузились: в них отражался зелёный хвост киикле.

***

      Никто не ощущает упадок и разложение империи так, как ощущает император. Заанар VII — полководец, политик, судья, освободитель, убийца, тиран. Он заимел множество прозвищ за свою долгую жизнь, полную войн, предательств, лжи и яств. Его солнце жизни уже садилось за горизонт, хоть слуги признавали в нём разумного правителя, а солдаты завидовали телосложению сильного, искушенного боями императора. Заанар любил своих семерых дочерей сильнее, чем всех своих жён, жаждал их сильнее, чем наложниц, проводя с ними холодные бессонные ночи, обласканный молодыми руками прекрасных юных змей. Они сопровождали его, ощущая как хрупок и раним разум самого почитаемого в империи императора, приписывая ему первобытные черты полководцев. Каждый раз Заанар любил их как в последний раз, моля богов и червей о милости к его самым дорогим вещам в империи.       Это утро Заанар не молился богам о милости к его детям. Упав на колени на каменный пол, Заанар обратил взор на бескрайние зелёные болота Диизиса, разраставшиеся за горизонт, словно плесень на теле Червя. Офидианец, смеявшийся в лицо котам с зубами-кинжалами. Правитель, что утопил своего брата в собственной крови и задушил кормилицу кишками. Воин, положивший конец распрями теплокровных, окончательно установив власть Благословенных Червём, был абсолютно беспомощен против собственного творения: Империя убьёт его и случится это довольно скоро. Нельзя молить богов о милости, они только посмеются над ним и будут терзать его душу в Реке Мёртвых. Ему придётся сохранять свою невозмутимость, несмотря на вопиющую несправедливость.       За завтраком Заанар был в глубокой печали, чувствуя как дух разложения и смерти проник в крепкое тело. Приём пищи он всегда осуществлял в окружении своих дочерей, восторгаясь их гибкими молодыми телами, наслаждаясь жаркими поцелуями, и наполняя свою беспокойную душу радостью, смехом и любовью. И сегодня, в первый раз, семеро дочерей видели как печален их отец, как разбит их родич, неспособный прожевать яблоко.       — О, мой дорогой родитель, — младшая из дочерей, Тиика, цвета чёрного агата, любимица из любимец императора, села на его колено, сбросив с себя верхнее украшение. — Ваше сердце, мой великий родич, я чувствую как оно страдает. Что беспокоит тебя, создатель жизни моей? Что может сделать твоя дочь? — Тиика прижалась к своему отцу, касаясь руками его морды, знавшей поцелуи острой стали и хлёсткие удары, усеянной рубцами и шрамами. Слёзы никогда не выступали из его суровых глаз и их обилие напугало Тиику.       — Моя младшая дочь, прекрасная Тиика, — Заанар крепко схватил тонкие чёрные плечи, прижав полуобнажённую дочь к себе. — Моё сокровище! Как жесток рок ко мне, как коварен к моим дорогим дочерям! Я готов принести в жертву всю империю, все жизни, лишь бы не оставлять вас в этом мире одних! Пусть судьба сделает меня бесплотной холодной тенью, пусть я больше не смогу коснуться вас, лишь бы не дать врагам надругаться над вами! Я оставлю империю, я отрекусь от трона!       Упав на колени, Заанар сбросил с себя корону, взяв в руки нож и проведя лезвием вдоль груди.       — Возьми же мою жизнь, неутомимый рок! Не своди старика с ума, молю тебя! Я принимаю жестокое наказание! Пусть сохранится баланс, и души убиенных мною разорвут меня на части!       — Великий отец, — Тиика обняла его за плечи. — Твоя печаль пугает нас! Ты силён и велик, народ любит тебя. Тиика никогда не познала бы счастья, если бы не твоя забота и любовь. Семь дочерей не оставят тебя и разделят твои горести, как делили с тобой холодные ночи. Утри свои слёзы, ибо мы, верные и любящие тебя, не скажем о твоём горе и убережем от злых умов!       Задыхаясь и дёргаясь, Заанар воспрял духом, гордо выпрямляясь, смотря на Тиику потерянным взглядом.       — Гляди...я порезался. Кровь не останавливается. Надо залатать рану, Тиика. Кровь старика не должна красоваться на твоей чёрной чешуе. Позовите сюда слуг! — зарычал Заанар, подкашиваясь и падая на трон. Слабость. Он был уязвим на какое-то время. Короткое, но достаточное, чтобы враг нанёс подлый удар ему в сердце. Боги предупреждают его о грядущей опасности. Боги показали, что он может быть уязвим. И боги показали ему, кто не оставит его даже в трудный час. Усадив на колени младшую из дочерей, Заанар покрывал её шею поцелуями, лаская носом плечи, охватывая маленькие соски губами, наслаждаясь запахом своей преданной дочери, проводя когтями вдоль её бёдер.       Когда служанка принесла воду и ткань, Заанар резко перехватил белую руку. Страстный взгляд сменился полным отвращения и брезгливости к фигуре в женской одежде. Тиика вскочила с его колена, зная нрав отца и его отношение к этому существу. Удар по последнему не был чем-то особым ни для одной из сестёр.       — Что ты себе позволяешь?! — Заанар в ярости навис над фигурой. — Как ты смеешь! Как ты, отвратительное отродье, осквернение моего семени, посмел надеть платья своей драгоценной сестры? Отвечай мне!       — Я не хотел оскорбить тебя, о мой отец! Я надеялся на твою милость, желал только обрадовать тебя!       — Ха! — Заанар развел руками, позволяя дочерям набросить на него плащ из золотой шерсти с крупными чёрными пятнами. — Ты обрадуешь меня, когда я увижу тебя мёртвым, Скеялий! Вставай! Покажи мне хоть немного мужества!       Скрыв плащом свою чешую цвета красной меди, Заанар поцеловал Тиику, а после поочерёдно каждую из дочерей. Семеро были для него сокровищем, а единственный сын — Скеялий II, был для него отвратительным напоминанием о последней любви — любви к женщине низкого происхождения, своенравной, наглой, умершей от болезни. Скеялий не воплощал ни мощь отца, ни нрав матери, ни красоту сестёр, не был храбр настолько, чтобы спорить с отцом, не обладал харизмой, чтобы понравиться народу, вызывая у императора жгучее чувство жалости и желание ударить мальчишку стального цвета, посильнее, чтобы из голубых глаз потекли слёзы, вызывая смех у императора.       — Как проходят твои учения, Скеялий? Ты овладел оружием? — надменно спросил Заанар.       — Нет, отец. Вы ведь нарекли высекать инструкторам меня всякий раз, если я попытаюсь зайти в зал тренировок.       — Хорошо! — Заанар чувствовал, как довольство сегодняшним утром приглушало ненависть к сыну, слабому, не воплощающему ничего кроме позора его рода. — А как твои уроки верховой езды? Ты умеешь ездить на четвероногих?       — Увы, Великий император. Наездники не дают благородных животных, ведь я несу неудачу их зверям.       — Ах, верно! Верно, сын мой! — улыбнулся Заанар, пробуждая радость в Скеялии. — Значит, ты проводишь своё время в Гроте, наслаждаясь запретными ласками, потаёнными искушениями и плотскими утехами, как какой-нибудь жалкий жрец или политикан, не бравший в руки меч? Ты вкушаешь запретные яства, стал любовником женщин и мужчин? Можешь не отвечать, я знаю, что так оно и есть. Это отвратительное занятие даётся тебе с завидным успехом! Может, мне стоит разогнать в публичном доме жриц любви и отдать солдатам тебя? Так в нашей казне появится немного денег ,и ты, наконец, сослужишь империи добрую службу! — смеясь, Заанар провёл рукой по груди и подошёл к Скеялию, касаясь ладонью его лица. — Чувствуешь это? Так пахнет моя кровь! Смотри, Скеялий, я ранен! Ты жаждешь моей смерти? Жаждешь ответа за все гадкие слова, которые я тебе сказал? Однажды, твой дед назвал меня слабаком, и я втоптал его уродливую голову в землю и разбил камнем! А ты, — он ткнул сына в живот, заставляя его сжаться. — А ты желаешь моей смерти?       — Но... но, мой император, как я могу желать такое своему дорогому отцу и...       — Ха! — Заанар отвернулся и сел на трон. — Ты слабак, Скеялий. Ты не мой сын! Мой сын давно бы сразился со мной и убил, взяв в свои руки мои семь богатств и империю в придачу! Мне отвратительно касаться тебя и я не позволю, чтобы ты омывал мои раны! А теперь убирайся прочь отсюда и сдохни где-нибудь! Твой вид портит мне весь аппетит!       Закрыв за собой дверь и удалившись в свою комнату, Скеялий упал на колени, слизывая кровь отца с губ. Запрокинув глаза, молодой сын наслаждался этим скромным пиршеством, ибо не было еды для него слаще, чем эта.       — Я хочу... хочу её всю! Хочу его смерть! — Скеялий вскочил и бросился к столу, жадно выписывая символы на пергаменте. — Никому, ещё никому не позволял себя ранить! О, отец, мой дорогой, мёртвый, мёртвый отец! Я изучил удовольствия, я изучил страсти, я изучил боль! Я знаю, когда моя жертва боится, я знаю, когда она счастлива! А ты, — хихикал сын императора, — а ты уже принял свою судьбу! Терпение, отец! Терпение всегда награждается! — свернув письмо, Скеялий передал его слуге и заперся в комнате, усевшись и обняв свои колени, дрожа от возбуждения. Осталось недолго, когда он взойдёт на трон и все его обидчики получат по заслугам.

***

      — Повторяю тебе: никто не возьмёт твою рыбу, мой синий друг!       Владелец лавки, скользвокожий, с крупными чёрными глазами бусинами, носящий на шее белую зубастую нижнюю челюсть, как память о своём прошлом, был единственным, кого Моту мог признать другом.       — Но... я ведь поймал киикле! — крокодил подвинул к нему стакан с водой. — Гляди! А по обычаям молодёжи, я могу подарить её кому-нибудь из девушек... и может уже наконец стать не таким молчаливым.       — В молчании больше мудрости, чем в тысячи слов, а в зелёной киикле больше яда, чем в твоей кружке, юный Моту. Не спорю, тебе повезло! Хозяин Всей Жизни подарил тебе киикле. Это лишь один случай из тысячи, когда удаётся поймать эту редкую, опасную рыбу с её ужаснейшим ядом. Мой прапрадед ловил их в дни Смуты, отравляя целые армии. Яд не убивает, он травит разум, — скользкокожий протянул перепончатые лапы к кружке. — А знаешь, я куплю её за пятьдесят медняков, в память о моей семье и деле, которое передавалось из поколения в поколение. На свои пятьдесят медняков ты уже наконец сходишь в Храм Любви, и жрица подарит тебе ночь и развеет все слухи! Тогда твой ненавистный Ткзил помрёт от зависти!       — Откуда ты знаешь? — пальцы Моту крепче ухватили стакан с рыбой. Скользкокожие были мастера шпионажа, но откуда этот торговец знал о молчаливом Моту такое всего за один разговор.       — Прочёл в твоих глазах! — жутко улыбнулся тот. — Ну, что скажешь? Одна рыба за пятьдесят медняков, по мне, так совершенно несправедливо по отношению ко мне, — квакнул хозяин, погладив лапой свой гладкий живот.       — Ты ведь, — крокодил сузил глаза, — говоришь, что это самая редкая рыба, а её яд высоко ценится? — Моту далеко не жаждал отдавать свой случайный подарок торговцу. Слова о яде, редкости заставили его клубок мыслей шевелиться.       — Ах, алхимики тебе не дадут за него столько! А ты получишь недельную выручку! Но, решать тебе, мой пугливый друг. Если бы в твоих мыслях было отравить кого-нибудь, я бы посоветовал тебе обратиться к нужным лицам. Увы, — скользкокожий ухмыльнулся шире, — ты не способен на этот акт и, скорее всего, оставишь рыбу у себя, как напоминание о том, что однажды тебе повезло, и что удача всё ещё рядом с тобой. Так и быть, ты сам творец своей судьбы, и я не буду пытаться заполучить это маленькое ядовитое сокровище.       В поддержку слов торговца, Моту отсыпал пару медных монет, поднялся, подхватил стакан и удалился.       — Мудро, мальчик мой, очень мудро! — скользкокожий издал череду звуков, которая прокатилась по всему району. Подхватываемая его собратьями, она распространяла слух о редкой рыбе по всему городу. Штико не мог позволить себе, чтобы такая редкость не осталась без должного внимания в руках неопытного юноши.       На работе Моту снова молчалив и погружен в мысли, однако сегодня он был воодушевлен и энергичен. Если кто-то и говорил про его вчерашнюю неудачу, то крокодил словно не слышал этого, срезая густые водоросли, что-то насвистывая себе под нос. Ткзил, наблюдавший за синим, оставил компанию друзей и присоединился к Моту.       — Ты ведь не такой, верно? — спросил он, стоя спина к спине. — Ты вечно погружен в свои мысли, почти не разговариваешь с нами и ведёшь себя несколько странно. В тебе говорит философ, — лаконично подвёл Ткзил. — Мыслитель. Я уверен, что ты такой же бунтарь, как и я.       От похвалы, Моту стало не по себе: с одной стороны ему понравилось, что его заметили и отметили положительные качества. Но услышать это именно от Ткзила ему хотелось в последнюю очередь.       — Я просто не хочу говорить лишнего. Боюсь, что буду выглядеть глупо, — неуверенно ответил тот. — Некоторые мысли не должны покидать голову, — неловко закончил синий. Жгучее чувство стеснения, желание уйти побыстрее и не разговаривать с Ткзилом заполоняли его нутро, однако крокодил не отступал. С чувствами стыда надо бороться, ведь стыдиться ему нечего, а пасовать перед Ткзилом он не собирается. Да кто он такой, думал Моту, чтобы хвастаться ему и считать его ровней.       — Не люблю болтунов! — хмыкнул крокодил.       — Я тоже! — воскликнул Ткзил, и крокодил ощутил жжение в затылке. — Долгое время я был уверен, что мы с тобой подходим, как нельзя кстати, друг другу! Остальные просто слушают меня, но не слышат моих идей, пока ты гордо молчишь!       После его слов, Моту представил как он глупо выглядел эти долгие годы. Одинокий, замкнутый, без друзей, без союзников, словно больной проказой, его стремлением было отличаться от своего поколения так же, как и день отличается от ночи, а в результате Ткзил признал его родственной душой. Но разве это не жестокая ирония?       — Мне кажется, что мы с тобой совершенно непохожи, — решил Моту, опасливо смотря на Ткзила. — Я почти не слушал твои... речи.       — В этом ты ошибаешься! Может, нам пройтись с тобой по городу, и ты наверстаешь всё упущенное? Думаю, что многие из этих вещей покажутся тебе интересными!       Моту уже хотел было выпалить твёрдое «нет», но тут в его глазах возникло сомнение: Ткзил был действительно ему неприятен, но сам наладил с ним контакт и даже предложил пройтись. Перемена в жизни заставила привычный мирок Моту пошатнуться, когда он всё же согласился.       — Ну, хорошо. Однако, если мне не понравится, — выдвинул решение синий крокодил, — я уйду!       И в тот день привычный мир сбросил свою чешую, представив небу и звёздам нового себя. Моту стал частью молодёжи Диизиса, благодаря своим диалогам и спорам с Ткзилом. Пусть тот оставался любимцем самок и на его слова все кивали, словно он нёс чистейшую истину, Моту заслужил уважение того своей точкой зрения. В себе же синий крокодил обнаружил неплохие речевые качества и твёрдую убеждённость в собственных словах, которые, парадоксально, могли и измениться. В конце концов, Моту пришёл к выводу, что он подобен реке: вечно меняющийся, текущий и не останавливающийся. Он мог признать правоту Ткзила, когда ему страшно этого не хотелось, но там где был твёрд, не уступал даже большинству голосов. Молодёжь не особо уважала его и относилась холодно, редко затевая драку или спор; Моту оставался един со своими мыслями, но не один в компании и это по-своему грело его сердце и дало пристанище.       — ...в одном мы с тобой всегда согласны! — пришёл к выводу Ткзил, произнеся его с победной ноткой в голосе, словно умозаключение пришло к нему спустя месяцы непосильного труда. — Империя Офидианцев скоро падёт! Старики уступят место молодым, или же мы прольём их кровь, скинем их бренные тела и сами воссядем на трон! — сжал кулак ящер под одобрительные кивки молодёжи.       — Если Империя гниёт изнутри, её не спасёт даже молодая кровь. Жрицы Шистиха верят в перерождение, подобное змее, что сбрасывает свою старую кожу. Старое должно умереть, чтобы из него родилось новое, и вряд ли мы будем понимать его так, как его будет понимать молодёжь.       — Верно, друг мой! Мы должны отсечь голову и сорвать кожу сами! Если не ускорим рождение нового, то сами станем старым! — Ткзил положил руку на его плечо. Физический контакт с Ткзилом уже не казался Моту таким мерзким.       — В таком случае, Ткзил, — Моту убрал его руку, — история расценит это просто как убийство. Не нам с тобой решать как должна развиваться империя.       — Но если не нам, мой молчаливый друг, то кому?       И Моту понял, что проиграл Ткзилу вновь. Эти победы не были мрачными или гнетущими, но после них Моту о многом задумывался. Он никогда не видел себя частью чего-то большего, сторонился важных событий и пытался жить только своими мыслями, занимаясь мелкими делами и посвящая свободное время заоблачным мечтаниям. А теперь он мечтал стать частью истории, быть голосом народа и оставить свой след в мире, и навеки быть увековечённым.       "Как же быстро может поменяться мировоззрение после общения с другими", — рассуждал Моту по дороге домой.       Отец уже приметил изменения в сыне и вполне остался доволен, что молчаливый отпрыск стал проявлять какую-то активность. В этот вечер Моту не застал родичей дома. Жилище, с виду напоминавший глиняный горшок, казался необычайно заброшенным и пустым. Синий крокодил обнаружил, что дверь не заперта. Чувство любопытства подавило чувство страха и тревоги, и синечешуйчатый вошёл внутрь. Внутри царили тишина и порядок, стоял полумрак и Моту посчитал, что ошибся домом. Пройдя наверх по деревянным ступеням, крокодил ожидал увидеть зрелище, порожденное руками обладателя ума столь чёрного и ядовитого, сравнимое только с безднами безумия в глазах созданий, что вечно спят под Лазурной Пустыней.       Комната Моту имела единственный источник света: светлячки кружились, закованные в стеклянной тюрьме, освещая сферу из стекла, в которой мирно плавала зелёная киикле.       Изумрудная рука, принадлежащая фигуре в тени, коснулась когтем поверхности аквариума, привлекая внимание рыбы. Янтарные глаза не сводили взора с Моту, заставляя того чувствовать себя абсолютно безоружным и беспомощным. Собрав всю смелость в кулак, Моту выступил вперёд, услышав, как захлопнулась дверь. Поборов желание резко развернуться, крокодил заговорил:       — Я не ждал гостей в своём доме, — взгляд маленьких глаз бусинок пронзал, словно два кинжала.       — Может быть, ты представишься мне, как этого требуют приличия? Я отопью и отъем с тобой, если намерения чисты, — Моту вздрогнул, когда два острия всё же уткнулись ему между лопаток.       — Слух прошёл, что ты не особо разговорчивый. Так, может быть, близость смерти развяжет твой язык? — насмешливо спросила обладательница голоса, открываясь Моту.       Зелёная чешуя покрывала её изящное тело, состоящие из крепких рук, сильных ног, скрытых под юбкой, округлых бёдер и не менее округлых выступающих грудей, прикрытых фиолетовой тканью, не забыв о небольшом вырезе. Её украшали золотые кольца, браслеты, подчёркивая смертельную ядовитую красоту, обманчивую распущенность и коварство, надменно сверкающее в глазах змеи. Моту не заметил, как она вплотную подошла к нему, коснувшись подбородка, поворачивая морду в стороны, а он, как послушная кукла, не мог сопротивляться. Он обомлел от прикосновений незнакомки, пахнущей ядовитыми цветами, обладающей голосом ласкающим слух, чья чешуя была на ощупь мягкой и нежной. Словно выбирая свою смерть, Моту согласился бы отдать жизнь здесь и сейчас. И незнакомка знала это.       — Я вижу, что тебе нравится твоё беззащитное положение, — в наглую она положила руку ему на живот, проводя пальцами в опасной близости к паху, вызвав у Моту смущение и дрожь, а у незнакомки улыбку и огонь в глазах. — Уйми свою дрожь, юный муж. Ты жив, так как этого желаю я, - прошипела она, и клинки ныне не касались чешуи Моту. — И я желаю от тебя редкий дар, как того требует обычай у молодёжи, — искусительница не отстранялась от изумленного и напуганного Моту, держа его за мощную челюсть. — Говорят, что боги наградили тебя даром и, что не менее важно, ты бережёшь его, — установив зрительный контакт, змея поглаживала Моту по щеке, полностью завладев его вниманием.       — На самом деле... — крокодил почти не слышал собственного голоса, стараясь держать руки подальше от девушки, опасаясь неправильных движений. — Я не знал, что с ней можно сделать и оставил в качестве... — Моту с трудом убрал взгляд от груди незнакомки, — трофея.       — Тогда ты будешь вознаграждён за свои труды, юный друг! Жрица Зитиры пришла получить дар богов с рук простолюдина! Ты ведь не хочешь разгневать меня и отказать? — губы змеи едва не касались губ крокодила. — Ведь мой гнев — это гнев богини, и ни одному из смертных не укрыться от её взора.       Жрица была на две головы ниже крокодила, но Моту чувствовал себя необычайно маленьким по сравнению с ней. Её уверенности хватало, чтобы беспрекословно подчиниться и отдать ей в руки аквариум с рыбой. Жрица с довольством приняла «подарок» и плавно передала тени позади Моту.       — Хороший мальчик. Ты поступил правильно и очень разумно. Ох, не волнуйся! — опешила змея, положив палец между ноздрей крокодила. — Твоё доброе дело ещё обязательно вернётся к тебе, обещаю! Только никому не рассказывай о нашем маленьком секрете, хорошо? — она подмигнула, вильнув хвостом, и неспешно удалилась из комнаты, виляя бёдрами из стороны в сторону. — Эзир тебя не забудет.

***

      Непростым делом было заполучить рыбу, а остальное дело времени и техники.       Доставить рыбу во дворец не составило труда, стража не интересовалась делами духовного сословия, живущего подле императора.       Недолгая, но опасная и бурная, жизнь Эзир научила её хитростям соблазнения и манипуляции. Она — искусный кукловод, лучшая из лучших, обученная быть тенью самого императора, как и другие дочери Зитиры — богини мудрости и тайн. Народ знал их как жриц, владеющих навыками врачевания, зельеварения, хранительниц мудрости и истории, но подобно тому, как день сменяет ночь, Зитира сбрасывает свою кожу и яд её убивает мгновенно. Основными заботами жриц были таинственные ритуалы, поддержка империи изнутри, верность традициям и жестокая манипуляция. Мужчины вонзают кинжалы в спины друг друга и дерутся насмерть, но нити дёргают прекрасные и смертоносные женские руки вот уже много лет. Эзир любила осознавать себя манипулятором и вершителем судеб. В конце концов, ей выбирать, кто будет достоин увидеть завтрашний восход, а кому лежать обескровленным в холодную ночь. Её красота была гордостью в её глазах, ревностью на устах других жриц и желанием в теле мужчин. Опасно было то, что Эзир умело управляла всеми своими качествами и не стесняла себя рамками морали или этики, ведь это только мешало.       Отправившись в подземелье дворца, Эзир отдала киикле алхимикам, которые незамедлительно приступили к созданию яда, чьё существование поставит точку не только в жизни Заанара VII, но и завершит нынешнюю историю.

***

      Мысли Моту были далеко от полей, ещё дальше от мыслей Ткзила, что снова рассуждал о политике и философии. Синий крокодил поглощён единственной мыслью, пожравшей все остальные — Эзир. Жрица ворвалась в его спокойную, тихую, абсолютно незначительную жизнь, оставив невероятный след. Моту не мог думать ни о чём, кроме как о янтарных глазах, округлых формах, сладком голосе и прикосновениях. Сердце его трепетало, когда он переживал эти мгновения снова и снова, юноша словно боялся, что может их забыть и потерять навсегда. Его новый друг и соратник, Ткзил приметил, что Моту снова стал молчаливым, но никак не угрюмым, скорее мечтательным и скучающим. Но, как не пытался Ткзил узнать причину глубоких вздохов молодого крокодила, Моту отшучивался и не говорил о событиях вчерашнего дня, мечтая увидеться с ней ещё раз. Всего ещё один раз, и тогда он расскажет ей, что очень скучал по ней, что хотел бы повторить эту опасную, коварную и таинственную встречу хотя бы ещё один раз. Возвращаясь домой с новой компанией, Моту слушал речи Ткзила о скорой революции, о том, что он и другие гордые сыны и дочери Офидианской империи восстанут против диктатора и завоевателя, и время это наступит совсем скоро.       — ...и мы будем там, стоя бок о бок с вами, друзья! Мы вместе проложим путь в светлое будущее! Каждый из нас получит своё достойное место в этом мире! И ты, и ты, и я!       Компания вскоре разошлась, но Ткзил остался с Моту, уже давно миновав свой дом.       — Ты очень взволнован, друг мой, и даже не вступал со мной в споры. Я беспокоюсь о тебе.       — Не уверен, — Моту удивился тому, что он ответил так быстро, — что могу рассказать тебе об этом, Ткзил. Не уверен, что до конца понимаю произошедшее со мной...       — Ты коварнее, чем я думал, Моту! — указал пальцем Ткзил на крокодила. — За твоим скромным нравом скрывается интрига и загадка. Хоть тебе ещё и далеко до меня, — похвастался серый ящер, — я признаю твою хитрость. Теперь я не успокоюсь, пока не узнаю всю правду!       — Можешь бить меня, Ткзил, — усмехнулся Моту, оценив тощего ящера. — Но я ничего тебе не скажу, — Моту ускорился, когда его дом был рядом, пересёк расстояние до двери и распахнул дверь. Две пары тяжёлых глаз уставились на синего крокодила, заставив того впасть в ступор.       Обладателями глаз были мужчины с копьями, боевыми раскрасками и наплечниками. Отец Моту разговаривал с гладкокожим ядовито-зелёного цвета, с рожками на носу. Неприятное покалывание сразу настигло Моту, и крокодил догадался кем был этот незнакомец в его доме.       — Сын, — старый крокодил повернул тяжёлую голову в его сторону. — Подойди сюда. Скажи мне: это правда?       Каждое движение давалось Моту с большой тяжестью: его ноги налились свинцом, сердце было готово выпрыгнуть из грудной клетки, язык словно отсох и не мог двигаться.       — Что ты молчишь? — проворчал старый крокодил. — Отвечай же! Не заставляй стражу ждать.       — Да, — едва слышно ответил Моту, чувствуя дрожь в коленках и слабость собственного голоса.       — Ты уверен? — хмыкнул старик. — Хорошо подумал?       — Редко кого выбирают стать жрецом Тессехмета, — скользкокожий пришёл на помощь крокодилу. — Выбор крайне труден, а этот юноша был вызван по наставлению верховного жреца!       — Мой сын? — голос старика невозмутим. — Он почти всё время молчит и работает в поле. Он не знает ни канонов, ни догм, ни молитв. Ему не дано такое понятие, как «дуализм», — хмыкнул крокодил. — Но если он так хочет, то пусть идёт. Он сам должен выбирать свой путь.       — Поздравляю тебя, юноша, — скользкокожий улыбнулся Моту, растекаясь слизью. — Добро пожаловать в высшие круги!

***

      Путь до дворца полон загадок, ведь Моту не помнил, как он дошёл туда. Его мысли поглотила змея воспоминаний, раз за разом переигрывая последние слова и события. Теперь Моту жрец. Просто так, за какое-то мгновение, пара секунд и его жизнь изменилась навсегда.       Тессехмет — бог дуализма, разрушений, олицетворение нравственности и безнравственности. Офидианцы приписывают ему победу над слепым змеем Инфитом, живущим в вакууме. Тессехмет единственным, кто способен победить Пожирателя и вырвать из его чрева других богов, которые затем и создали весь мир. В пантеоне Тессехмет выступал как злой бог, преследующий свои цели, соревнуясь с другими, используя коварство, обман и мистику. Ему так же приписывают «добрые» качества: помощь глупцам, забота о брошенных и опека над предателями. Обманщики и дипломаты почитают его, считая, что злое деяние можно обратить во благо. Жрецов Тессехмета почитали только высокие сословия, когда простолюдины им не доверяли.       Впервые в жизни, Моту побывал в стенах дворца, покрытых лианами, полных изображений змей, крокодилов, ящериц и других рептилий. Минуя храмы, особняки, направляясь к самому дворцу, древнему и опасному, как сама империя. Стража вела его по коридорам из камня, минуя залы полные знати: разукрашенных, полуобнажённых, в цветастых нарядах и масках, с кольцами, укращающими их тела. Моту видел их любопытные глаза и ему показалось, что знать смеётся над ним. Он видел воинов в древних боевых одеждах, с деревянными масками, изображающими древних завоевателей, видел жрецов и жриц: некоторые выглядели чисто и свежо, источали благовония и цветочный аромат, другие же носили на себе останки мёртвых, взгляд их пуст, чешуя потрескалась, они пахли смертью и злобой. Для себя Моту открыл, что дворец — это живое, многоликое существо, и ему предстоит стать его частью, хочет он того или нет.       Путь Моту окончился в зале с открытым потолком, лежбищами из белого мрамора, бассейном, цветущими лианами вокруг колон. Недалеко от лежбищ находилась арфа, а у столика с едой стояла Эзир, улыбаясь Моту. Вид девушки привел крокодила в изумление, и он направился к ней.       — Госпожа... — Моту судорожно подбирал слова, — я очень рад видеть вас... Меня... меня выбрали жрецом, и теперь мы можем...       Эзир сошла с места, приближаясь к Моту, обняла его, приветствуя неядовитым поцелуем. Крокодил заключил змею в объятия, резко прижав к себе, не веря в такой исход событий. Он во дворце, с красивой женщиной, которая одарила его сладким поцелуем.       — Мне это известно, мальчик. Это я добилась такого положения для тебя, — улыбалась змея, наблюдая как улыбка Моту исчезает. — Прежде чем ты задашь свои вопросы, готовься поприветствовать вошедшего. Смотри ему прямо в глаза, отвечай твёрдо, — Эзир ухватила Моту за пах, заставив того подскочить на месте. — Не бойся, я прикрою тебя, — она сжала пальцы, подмигнув.       — Какой сегодня жаркий день! — Заанар вошёл в зал, сбрасывая с себя плащ и одежду. — Я готов убить, чтобы немного освежиться!       — Мой император, — поклонилась Эзир монарху.       Моту сделал тоже самое, смотря на свои ноги. И снова судьба столкнула его с обычной колеи и встретила лицом к лицу с самим императором.       — Здравствуй, Эзир, — улыбнулся Заанар, подходя к змее и целуя её в щёку. — Ах, моя самая любимая жрица! — рука Заанара легла на бедро Эзир, проводя когтем по гладкой, изумрудной чешуе. — Как же я жалею, что ты не одна из моих дочерей! — посмеялся он. — Когда я говорю им о тебе, они страшно ревнуют! — вновь засмеялся император и шлёпнул Эзир по круглому заду, переводя взгляд на Моту. Крокодил резко посмотрел в глаза Заанару, поджав губы и сжав кулаки. Заанар был старше его отца, но императорский взгляд полон огня, пылкости, страсти к женщинам и любви, желания юношеских глупостей, а так же к крови и насилию. — А ты кто?       — Моту, мой господин, — быстро ответил юноша. — Я жрец Тессехмета!       — А! Новый адепт! Ха! — Заанар хлопнул его по плечу, выводя из ступора. — Так значит, тот дурак наконец отдал концы! Эзир, а дуализм подразумевает, что умный иногда должен быть глупым? — император подошёл к бассейну и погрузился в воду по пояс.       Моту снова сравнил его с отцом и понял, что не все старики выглядят как уставшие, пузатые и ворчливые. Этот старик был крепок телом, опытен в сражениях и казался Моту кем-то вроде бога. Древние завоеватели обладали мощными костями, красивыми телами и были жуткой смесью страха и красоты, и Заанар, как думал Моту, больше походил на них, чем на него, отца или других жителей. Потомок древних чудовищ, вот кем видел его Моту, проникаясь уважением.       — Так скажи мне, Эзир, — Заанар стоял к ним спиной. — Почему именно он? Мальчишка за стеной. Я знаю, что у знати очень странный вкус, но всё же? Что побудило тебя взять именно его?       — Он мне понравился, мой император, — Эзир обняла Моту за руку. — А я всегда получаю то, чего хочу, — прошипела змея, высунув язык.       Моту испугался: голос Заанара звучал таким грозным и надменным, а Эзир не скрывала своё властолюбие, умудряясь подразнить Моту. Его жизнь зависела от желаний мужчины и женщины: императора и его жрицы.       — Проклятье! — Заанар ударил кулаком по воде, скалясь. — Даже грудастая жрица носит яйца в два раза больше моего сына! Ненавижу сыновей! В них нет моей крови! Настоящий мужчина в семье может быть только один! Всех остальных я придушил собственными руками, а этот... Этот выродок даже меч не умеет держать правильно! Запомни, Моту! — Заанар указал на него рукой. — Если твой сын не бросает тебе вызов — в нём нет твоей крови! А ты, ты бросил вызов своему отцу? — Заанар дышал безумием и насилием, смотрел на Моту так, словно готов был его разорвать.       — Д... Да, мой господин! Мы никогда не сходились во мнениях и всегда дерёмся! — соврал Моту.       — Ложь! — крикнул Заанар и улыбнулся. — Я вижу ложь, Моту. Император всегда её видит. Но ты ответил мне правильно, если собираешься стать жрецом обмана. Я поощряю обман в войне. Если её можно выиграть без сражений — это хорошая война. Она говорит о мудрости полководца и выдержке солдат. Твоё тело не имеет шрамов таких, что имеет моё, поэтому я и сделал вывод, что ты лжёшь!       — Так выпьем же за обман, — предложила Эзир.       — Выпьем! — Заанар хлопнул в ладоши. — В горле страшно пересохло!       Поднос с вином Заанару несла рабыня с острой мордой, покрытой светлым мехом. Она обладала пушистым хвостом и большими зелёными глазами. Моту слыхал, что этот народ стал резервацией в империи. Змеелюди нашли им применение как слугам, рабам и ворам. Иногда лисы устраивали восстания, но среди них всегда находились предатели, уверенные, что чешуйчатая рука кормит вкуснее. Рабыня шла к бассейну, заставляя свои большие груди подскакивать, и привлекала внимание императора и Моту. Заанар потёр подбородок рукой, отплыв от ступеней, когда рабыня намочила ноги.       — Ты прячешь свой взгляд, — улыбался Заанар. — Я нахожу это милым для тех, кто обделён чешуей. Но ты, молодая рабыня, не обделена красотой, и мне это нравится. Думаю, что мои дочери ревновать не будут, если я позабавлюсь с женщиной другого рода. Подойди сюда. Нет, — Заанар поднял руку, когда рабыня стала снимать белую тунику. — Оставайся в одежде, — велел он, наблюдая как ткань мокнет и ещё сильнее подчеркивает фигуру лисы. Тонкие руки, сильные ноги, упругий зад и большая грудь считались эталоном красоты офидианцев и не всем рабыням удавалось соответствовать этим меркам.       — Ваше вино, мой император, — рабыня поднесла бокал к Заанару, не поднимая глаз. — Надеюсь, что оно избавит вас от жажды.       — Смотри на меня, — Заанар положил палец на острый подбородок. — Пока я пью. Тебе нечего бояться, юная рабыня. У тебя есть имя? — Заанар припал губами к бокалу, жадно осушая тот.       — Сит, — лиса не отворачивала взгляд, опустив руки в воду.       — У тебя имя офидианцев, девочка, — Заанар проник хвостом под тунику Сит, играясь с ней. — Кто дал тебе имя? Оно ненастоящее.       — Мои воспитанники, мой император, — Сит расставила ноги пошире, наблюдая за хвостом Заанара и приближаясь к нему, готовясь поцеловать его в губы. — На языке избранных это значит...       Глаза Заанара расширились, и он оттолкнул Сит в сторону. Дрожа и шатаясь, он направился к ступеням, падая в воду, извергая из пасти кровавую струю. Поднимаясь по ступеням на четвереньках, старик ухватился за стол, чувствуя как мелкие насекомые ползут по его рукам. Опрокинув стол, Заанар разбросал еду, кишащую паразитами, которые стремительно бросились в его пасть, кусая за язык и пролезая в глотку. Издавая череду звуков, Заанар VII подполз к одежде и достал кинжал, отрезая свой длинный, разбухший, полный гноя язык, кишащий насекомыми. Обернувшись на Сит, Заанар сделал несколько шагов в её сторону, услышав:       — Отец, смотри, — позвал его Скеялий. — Я разбил твоих кукол.       Заанар обернулся и выронил кинжал. Он увидел трупы, что представляли собой уродливое произведение искусства, будучи сшитыми воедино. Ноги и руки заменены местами, кости торчали из прекрасных тел, а внутренности стали украшениями семи голов, которые венчали верхушку. Семь прекрасных дочерей стали единой уродливой статуей из плоти и костей. В ужасе, Заанар выбежал из зала, попав в бесконечный коридор, устремлявшийся в небо, он был увешан телами дочерей. Император слышал тревожные голоса позади себя, он бежал, сломя голову, до самого конца этого дьявольского коридора, пока наконец не выбросился вниз из окна. Разбивая кости о камни и выступы, он рухнул у ступеней дворца.       Моту не понимал, что произошло. Он трясся от ужаса, схватив Эзир за руку. Только что императора вырвало кровью в бассейн, после чего он дополз до кинжала и отрезал себе язык, после чего выбежал и бросился вниз, когда его позвал белый как снег ящер с синими глазами. Мальчик оперся на колону и смотрел вниз, где толпа собиралась вокруг тела императора.       — Вот и всё, — Скеялий повернулся к Моту и Эзир, бросая взгляд по комнате, пока тот не упал на язык. Присев, Скеялий поднял язык отца, чистый, без насекомых или гноя, и проглотил его, медленно улыбаясь. — Всё. Наконец. Наконец-то! Стража! Стража! Император убит! Я! Я ваш новый император! — смеялся Скеялий, покидая зал. — Я! Мой трон! Моя империя! Созвать дипломатов! Созвать советников! Созвать палачей! Созвать жрецов! — раздавался его голос, который отозвался в ушах Моту и крокодил хотел было сделать шаг, но Эзир остановила его.       — Молодец, мальчик, — змея снова одарила его поцелуем, обнимая за шею, но Моту отстранился, услышав крики и лязг стали.       — Эзир, там... мы сейчас... — Моту указал пальцем на коридор. — Как же...       — Все идёт так как и должно. История пишется, Моту, и теперь ты ее часть. Значительная. Начни свою новую главу как подобает.       Тихо выдохнув, Моту лицезрел, как Эзир сбрасывает одежду, улыбаясь крокодилу. Изящное сексуальное тело, с выступающей грудью, темными сосками с золотыми кольцами, сильными ногами манило Моту к себе, готовое разделить с ним блаженство. Не найдя в себе силы сопротивляться, крокодил прижался к змее, целуя её, давая себя раздеть, лаская руками большие груди, сжимая их, облизывая соски и кусая за кольца. Повалив Эзир на императорское ложе, крокодил впервые познал любовные утехи, слушая как изменяется дворец, как течёт кровь подданных, а на троне воцаряется безумец. Он был частью всей этой истории, невольным и важным участником последних событий. Змеящиеся мысли пожирали сами себя, стоны змеи будили в нём похоть, а тело требовало ещё ощущений. Моту осознал, что отныне не сможет жить по-другому, когда посмотрел в глаза довольной Эзир, прежде чем его тело наполнилось судорогами. По его вине погибли многие, его желает похотливая жрица и эти ощущения нравились ему. Моту понял, что к старому течению жизни ему не вернуться.

***

      Тессехмет, бог дуализма и обмана, так же был как бог изменений и движений, что происходили в каждом живом существе. Скеялий - воссевший на трон молодой монарх был тем, кто изменит империю. И изменения начались с массовых смертей, поджогов и казней, ведь чтобы начать что-то новое просто необходимо избавиться от старого. Прогулка по дворцу стало новым и любимым досугом нового императора, а, в частности, пребывание в садах. Сегодня этот визит был особо приятен для юного монарха: шестеро сестёр уже ждали его, стоя на коленях, со связанными руками и ужасом в глазах. Как монарх, Скеялий решил, что позволит своим сёстрам умереть достойно, а поэтому шестеро были вымыты, одеты и носили свои украшения.       — Ах, какой день! Какой чудесный день! — улыбался Скеялий подходя к сёстрам и минуя скользкокожего палача с золотой секирой. — Почти вся наша семья в сборе! Но где же Тиика? Где наша любимая, сладкоголосая Тиика, которую мы все так безмерно обожаем? Почему она не разделила участь своих сестричек? — засмеялся белый змей, любуясь сломленными сёстрами. — Ну что вы так грустите!? Ведь вы скоро вернётесь к своему дорогому отцу, а это несправедливо по отношению к младшей сестре? — улыбка Скеялия стала пропадать. Молчание сестёр злило его, подрывало его авторитет перед собравшимися жрецами, стражей и преданной ему знатью.       — А ну, дай сюда! — он выхватил у большого палача кинжал и подошел к сестре. — Когда император говорит с тобой - отвечай ему! Отвечай мне! — Скеялий открыл пасть сестре, отрезая язык. — Если ты молчишь - язык тебе не нужен! — шипел он, поднимая кровавую руку к солнцу. Капли крови падали на чистые одежды и каменный пол, звонко отзываясь в голове Скеялия, вынуждая его облизать язык сестры и испить кровь. — Палач, отрежь им всем языки и отдайте поварам! — тонкий язык полетел к лапе скользкокожего. — И найдите уже мою сестру. Все старое должно умереть, чтобы новое жило, — рассудил Скеялий, наслаждаясь свистом секиры и видом летящей головы в сторону народа.       Посвящение в жречество было основной мыслью-змеёй в голове Моту, но больше неё была только мысль: «Когда же это начнётся?». Пиршество продолжалось уже два дня, Скеялий пировал на останках «предателей», одетый в дорогие платья, Эзир сидела по правую сторону от него, когда Моту было уготовано место в стороне от них. Разве он не достал яд киикле? Разве не его руками власть принадлежит белому мальчишке? Почему о нём все забыли? Неужели... Неужели он был лишь инструментом в руках коварной женщины и полоумного отпрыска?       Рассуждения Моту прервал шум, крики и смех: Скеялий с двумя голыми девицами влетел на балкон, разбрызгивая вино, сопровождаемый «друзьями» императора.       — Как новый правитель, я требую, чтобы все любили меня и целовали в губы! Вот ты! — указал он на сына казначея. — Ты ведь любишь своего прекрасного правителя? Тебе нравится есть из моих рук? Твой отец казначей, но эти деньги принадлежат мне. Добрый император позволяет тебе жить в роскоши и любить его. Давай! — раскинул руки Скеялий. — Поцелуешь ли ты императора, чтобы доказать свою преданность?       Молодой змей, поколебавшись, бросился на Скеялия, целуя его, дрожа как лист на ветру. Скеялий оттолкнул его от себя и бросил в него деньги.       — Верный слуга! А слуги всегда получают награду за верность! Берите деньги! Ешьте! Пейте! Любите меня! — император сбросил с себя одежду, позволяя молодым рукам юношей и девушек гладить его, после чего обратил свой взор на недовольного Моту. — А ты... Ты не смеешься с императором? В чём дело? Тебе что, хвост отдавили! — шутку Скеялия поддержала свита. — Как тебя зовут? Я не помню тебя...       Моту оскалился и встал с ложа, направляясь к выходу.       — А ну стой! — велел Скеялий, выбросив руку. — Как ты обращаешься со своим господином!? Ты знаешь, что я сделал для тебя?       — Грубо и подло не знать, что я сделал для твоего императорского величия! — зашипел Моту, чувствуя как гнев и чувство несправедливости растёт в нём. Он и забыл о страхе перед безумным мальчишкой. А с чего он должен бояться? Убил императора он, а не Скеялий. Совесть не беспокоила Моту после того как он переспал с Эзир, пока дворец наполнялся кровью и смертью. Моментами он думал о содеянном, но уверял себя, что это необходимость для лучшей жизни, которую обязан дать ему Скеялий. — Для тебя, мой император, я сделал достаточно, чтобы ТЫ сдержал слово! — синие глаза Моту, смотрели в усталые глаза Скеялия, холодные словно лед.       Вытянув руку с перстнем, Скеялий сказал:       — Поцелуй. Клянусь кольцом своей матери, император не обижает друзей. Но тебя я ещё не считаю другом, чтобы ты там не сделал, однако, — белый змей гордо выпятил грудь. — Ты можешь заслужить моё доверие. Целуй кольцо. Будем считать это началом.       Коснувшись перстня, Моту не убирал взгляда от глаз императора, прожигая его ненавистью.       — Боги карают тех, император, кто не держит свое слово! — Моту махнул хвостом и ушёл, оставив ошеломленную свиту, которая в ужасе смотрела на император, ожидая, что Скеялий прикажет казнить болтливого крокодила.       — Уже говоришь, как жрец, — захихикал Скеялий.

***

      — Я не могу, моя лазурная любовь, — Эзир несколько виновато смотрела на Моту. Как и Скеялий за один день стал императором, так и Эзир стала верховной жрицей богини Зитиры. Ванную она принимала с прислугой, омывающей её маслами и тёплым молоком. — Только верховные жрецы или император могут назначать тебя на пост.       — Но, — Моту переводил взгляд с грудей на глаза. Его пыл остыл, когда он застал Эзир без одежды, омываемой женщинами в прозрачных тканях, — ты ведь сказала, что меня уже назначили жрецом... И что я...       — Боюсь, что со смертью Заанара всё несколько поменялось. Я говорила со Скеялием, но он призывает немного подождать. Разве есть куда спешить? — змея коснулась носа крокодила, щекоча его подбородок. — Ты под моей защитой и никто тебя не тронет.       — Я лишь, — крокодил слизал молоко с пальцев Эзир, — хочу получить то, чего достоен. Разве я не заслужил свою награду?       Ответом Эзир была печальная улыбка.       — Не будь так тороплив, — она поднялась, целуя его в приоткрытые губы. — Ты обязательно получишь своё. Я вижу это лучше других...

***

      Тоскуя от безделья, вечером Моту покинул дворец, ведомый тяжёлыми мыслями о судьбе. Меньше, чем за неделю, его жизнь изменилась так быстро и стремительно, что осознать это сразу ему никак не удавалось. Он был погружён в воспоминания о том, как же это было легко и рутинно - собирать водоросли и думать о вещах, которым не суждено было сбыться. До этого момента. Крокодил вошёл по щиколотки в воду, смотря на разросшиеся водоросли. Ещё не так давно он спорил с Ткзилом о судьбе, стране, философии и теперь понимал как же сильно отныне он связан с этими вещами, в то время как Ткзил и дальше горланит о будущем, которое только он может подарить империи. Это вызвало у Моту улыбку, и он уже собирался уходить, приняв себя как неотъемлемую часть новой истории и смириться с прошлой жизнью, чтобы начать жить в новой, как его окликнули.       — Глазам не верю! — Ткзил, громко хлюпая и поднимая ил, шел навстречу Моту. — Ты жив! Друг мой, я думал, что ты погиб тогда...       — Я тоже рад видеть тебя! — поздоровался Моту.       Они поприветствовали друг друга, обнялись и посмеялись.       — Ты выглядишь ещё более грязным, чем обычно! — Моту, который до этого не находил язык в общении, начал разговор первым.       — Что за ужасные времена... Я потерял так много из наших! Когда стража расправилась со старшиной, я решил, что это был бунт и направил наших друзей к храму. Только потом мы поняли, что император был жестоко убит и власть занял его сын!       — Убит? — Моту засомневался. — Но... Он же спрыгнул вниз и разбился насмерть... Я... Меня... Меня взяли служкой в храм... Я слышал так...       — Бедный Моту! — Ткзил положил руку ему на плечо. — Коварная власть заставляет тебя страдать и жить, поступая против своей воли! Какое преступление! Они лгут нам, народу, что император разбился! Знай же - это ложь! Вся правда в том, что императора отравили!       У Моту расширились глаза, а сердце забилось сильнее. Неужели Ткзил знает? Зачем он вечером пошел сюда? Что, если его тут поджидают и хотят отомстить за императора? Ох, как сейчас Моту хотелось провалиться сквозь землю, в этот самый ил и стать невидимым для всего света.       — Что... — тихо спросил он.       — Ты не поверишь! — улыбнулся Ткзил. — Когда мы прятались от стражи, мы встретились с дочерью Заанара VII! Тиикой, младшей дочерью! Она-то и рассказала нам всю правду! Её люди подслушали лакеев Скеялия и попытались остановить убийц. Увы, они были перебиты, Заанар сошёл с ума, а Тиике пришлось сбежать. Мы поселили её в моей хижине, а я пришел сюда взять немного водорослей и, — Ткзил показал кинжал. — Вот! Я спрятал его под камнем вон там, давно! Я ждал, что однажды за мной придёт кто-нибудь из дворца и тогда я убью его! — он махнул лезвием. — Но это всего лишь ты - мой лучший друг! Идём со мной! Этой ночью Тиика отправляется в Скамаль, где её провозгласят законной правительницей! Пойдём! — Ткзил схватил Моту за плечо, но крокодил не сдвинулся с места. — Что такое? Не бойся! У нас всё получится! Как только Тиика сядет на трон, то всё вернётся на круги своя! Ну же!       — Если империя... не будет идти вперёд... меняться... то она обречена на исчезновение, помнишь? — Моту не двигался, опасливо смотря на Ткзила. — Изменения нужны стране и людям, какими бы жестокими они не казались по-началу...       — О чём ты? — Ткзил убрал руку от плеча. — Мы ведь сражаемся за правду, чтобы победить врага и вернуть...       — Мир должен меняться, Ткзил. Червь должен двигаться дальше или пожрёт самого себя, — Моту сузил глаза. — Прости, но я не могу помочь тебе...       Хмыкнув, Ткзил убрал кинжал за пояс.       — Все понятно. Ты боишься признать, что не прав. Эти жрецы промыли тебе мозги и заставили так думать. Я сделаю всё сам и тогда народ узнает обо мне! Меня еще услышат, — Ткзил нарвал водорослей, бросая их в корзину неподалеку.       — Нет, Ткзил, — Моту выдохнул за его спиной. — Не услышат.       Тяжелый камень упал на плечо Ткзила, а после плюхнулся в воду. Моту взял камень слишком тяжёлый для него, чтобы воспользоваться им в полной мере. Раненный и испуганный ящер бросился на крокодила, упав с ним в грязную воду. Тощие и очень крепкие пальцы Ткзила сомкнулись на горле Моту, а зубы впились в плечо синему крокодилу. Чувствуя удушье и воду в ноздрях, Моту постарался сбросить ящера, но тот оказался слишком стойким, и сильнее стискивал пальцы на шее. Схватив ил со дна, Моту попал им в глаза Ткзила, когда тот уже вытащил кинжал. Теперь крокодил поборол того и окунул мордой в воду. Нож вонзился в плечо Моту, выпустив густую кровь из раны и крик из пасти, однако крокодил не переставал душить серого ящера, пока тот не прекратил двигаться. Убрав руки, Моту отпрыгнул от тела, вытащил нож и принялся искать камень, тревожно выдыхая и кашляя, пока тот не попался ему в руки. Раздался всплеск и голова Ткзила стала мокрым пятном на камне, а Моту восстанавливал дыхание, переживая картину убийства вновь и вновь, трясясь от шока и кровоточащей раны в плече.       — Надо обработать, — голос скользкокожего заставил Моту обернуться. — Пока инфекция не попала в рану, — зелёная жаба помогла Моту встать. — Ты убил мятежника, поздравляю Моту.       — Ты... ты... — крокодил подбирал слова.       — Да, — кивнул скользкий. — Я следил за тобой по указанию его величества. Он считал, что ты слабохарактерный предатель, который сбежит или спрячется как трус. Он ошибался, — квакнул тот, улыбнувшись. — А вот госпожа была права насчёт тебя. Но рано радоваться! — скользкокожий достал кинжал из воды и передал его в руки Моту. — У нас с тобой ещё одно дело. Идём, Моту!

***

      Скеялий довольно улыбнулся, когда связка голов упала к его ногам. Скользкокожий передал ему язык, после чего император подошел к Моту и положил ему руки на плечо.       —Слуги целуют императора, но только император целует друзей.       Хоть Моту было это неприятно и неловко, крокодил исполнил волю Скеялия. В тот момент он почувствовал как ликует его сердце, как бьются змеи в голове, как сбивается дыхание. Моту победил, он заслужил свое.       —Ступай, — улыбнулся Скеялий. — Умывайся и приготовься к церемонии! — белый змей не убирал руки от его щеки. — Мой личный жрец и верный друг!       Омываясь, Моту сидел в каменном ложе: в терме царила полутьма, горячий каменный пол расслаблял ноги, а теплота помогала крокодилу расслабиться и успокоиться. Рана на плече давала о себе знать, но Моту это мало беспокоило. Больше всего он думал только о том, что впервые он совершил убийство, необратимый и роковой поступок, который привёл его на вершину. Понимание, что он прошел своеобразное испытание, даровало ему радость и легкость на душе, которую разве мог испытать тот, кто впервые забрал жизнь. Шаги, что приближались к нему, не нарушали жуткую гармонию в его душе.       —Омой мне рану, — негромко сказал Моту, не открывая глаз. — Жрец должен быть здоров.       —И чист, — Эзир прижалась к спине Моту, целуя его в шею. — Я знала, что у тебя получится. Видела этого с самого начала в твоих потерянных глазах.       Крокодил изогнулся, чтобы увидеть ее хитрую мордашку и поцеловать, после чего позволил рукам змеи омыть себя; натерев пеной, Эзир гладила руками его плечи и шею, а грудью и животом его спину и хвост. После чего впивалась зубами в шею и омывала совсем свежие раны.       —Почему ты выбрала меня, Эзир? — Моту изогнул руку так, чтобы достать до её спины. — Что ты такого увидела в простолюдине вроде меня? Неужели мне просто повезло поймать рыбу? Или... то, что ты сказала Заанару... Ты вправду хочешь обладать мной?       —Конечно. Я беру то, чем хочу обладать, Моту. Но разве ты этого не хочешь? Не хочешь такой жизни, как сейчас? — змея смыла пену и положила крокодила на спину. — Ты заслуживаешь такую жизнь, ведь ты проявил себя достойно и проявишь еще. Ох, я знаю это. Я видела в тебе потенциал, который и ты должен увидеть. Ты мог бросить нас, во имя справедливости, о которой так трепался твой дружок. Но ты остался предан Скеялию и мне, разве ты сам этого не видишь? — Эзир нависла над ним, проведя языком от живота к паху.       —В данный момент я вижу кое-что другое, — облизнулся Моту, хватаясь за упругий зад Эзир. — Я достоин... Да... — сладкий голос Эзир звучал в его голове и его вера в себя росла. — Я достойнее их всех, — улыбался крокодил ощущая ласки языка змеи. — Я избран. Я куда лучше их всех. Я... нашел себя, — прошипел крокодил, благодаря Эзир за столь прекрасные слова уже своим языком.

***

      Завтракал Моту бок о бок со Скеялием, ставшего символом ужаса и разврата в городе, судьей и палачом для придворных особ.       Простолюдин мучать не было никакого удовольствия, а вот подхалимы отца были желанным куском в миске власти. Слуги не смотрели ему в глаза, знать трепетала перед ним, боясь разозлить императора. Им оставалось соглашаться и улыбаться его «шалостям». Скеялий ненавидел аристократов, которые так «легко» приняли нового правителя и почитали его, надеясь на милость. Если он и умрет, считал Скеялий, то они забудут о нем как о страшном сне, так что император решил навсегда остаться в сердцах придворных: им часто подавали еду из воска, подливали воду из болот в питьё, в еду клали червей, жуков и личинок. В праздники, Скеялий распускал всех слуг и заставлял знать мыть ступени дворца богатыми одеждами, пока солнце не скроется за дворцом. На свой день рождения, император был добр и заботлив, позволив части знати разместиться у себя в комнате, собрав там самые мягкие кровати, самую изысканную еду, купив самых дорогих проституток и жриц, отдав большие деньги на самое дорогое вино. Утром гостей ждали дикие звери из джунглей, которых три дня держали голодными. Скеялий верил, что потомки знати не должны не остаться без внимания, ведь они будут слагать своим детям сказаниям о нём, а те своим детям и так далее. Белый император устроил каждого из них в публичный дом, пополняя казну и развращая их настолько, насколько это возможно. Император и сам не гнушался, предпочитая самых чистоплотных, здоровых, умных и просвещенных сыновей и дочерей аристократии, держа их на короткой привязи, как своих зверей. Как менялась погода над зелеными землями, так и настроение императора сменялось от любвеобильного и ласкового до жестокого и беспощадного монстра, пьющего кровь своих жертв, скрашивая свои пасмурные дни в пыточной или зверинце, наблюдая за игрой диких чешуйчатых монстров и несчастных, что попались на глаза императору. В голубых холодных глазах жрецы видели яркие оттенки безумия, страшной болезни, которую сам Скеялий считал благословением богов, знаком избранного среди скота.       —Скажи мне, мой верный жрец и преданный друг, — Скеялий вышел на балкон, подставив свое тонкое белое тело под удары холодного и мощного дождя. — Разве я не есть живое божество?       Моту, наряженный в жреческие одежды, украсивший себя золотыми дисками и наручами, наблюдал за Скеялием из помещения. Он считал императора безумцем с самого начала: дитя, рожденный и воспитанный как вещь, ненужный с самого рождения никому кроме себя. Безумие было его судьбой, которую он принял с распростертыми объятиями и наслаждался, упиваясь, словно дитя материнской грудью. Крокодил цвета лазури не мог винить императора в том, что безумие его судьба, не только потому что считал это неправильным, но и потому, что боялся гнева Скеялия.       — Все...смертные есть боги, — сглотнул Моту, желая выйти целым из ситуации. — Мой император. Нам дано создавать и разрушать, убивать и дарить жизнь, — вспоминал проповеди жрецов Тессехмета Моту. — И если вам угодно считать себя воплощением бога, то так и быть.       — Ох, нет, нет, — Скеялий припал к перилам, едва не подскользнувшись. — Я... Я могу быть богом? Настоящим? Здесь и сейчас? — с дрожью в голосе спросил император. — Я хочу этого, потому что не могу иначе! Это так тяжело... Так тревожно! В летописях только герои и боги могут изменять мир к лучшему! А я... Подойди сюда! — закричал Скеялий, протянув руку. — Быстрее!       Испугавшись гнев императора, Моту вошел под холодный дождь и был схвачен белым змеем. — Понимаешь... Смертные не могут выдержать такого! Они... они хрупкие и слабые! Они живут, чтобы славить богов и императоров, а потом умереть! Я не хочу! — Скеялий вжался в Моту. — Я не хочу такой судьбы! Я хочу быть богом! — зрачки змея сузились и губы скривились в усмешке. — Да! Это решит все мои проблемы! Ха-ха-ха! — он оттолкнул Моту, закружившись на балконе. — Больше никаких сожалений! Никакой совести... У богов нет совести, они ведь совершенны! И я! Я буду совершенен!       — Мой император, — сглотнул Моту, наблюдая за припадочным танцем Скеялия, сменившейся рыданием на мокрых камнях и отчаянные крики. — Скеялий! — крокодил подбежал к трясущемуся в слезах змею, схватив за плечи. — Пойдем отсюда! Ты можешь простыть!       — Я чудовище! — вскрикнул он. — Безумец! Мой отец... Мои сестры, — сжался Скеялий. — Что я делаю! Я убиваю отцов и трахаю их жен и детей! Эти дикие казни, мои зверства... — бил руками Скеялий. — По-началу это так весело и приятно, но потом в голове эти крики, эти голоса и это жгучее чувство! Скорпион совести, Моту! — вскочил Скеялий, смотря на свои руки. — Он жалит моё сердце и мне больно! Я пытался его вырвать, — император разорвал белую ткань и указал на шрамы и следы когтей возле сердца, — но он внутри! Помоги мне! Прошу тебя!       Моту придерживал трясущегося безумца, в чьих руках сейчас был весь мир. Ребенок, вознамерившийся стать богом, чтобы избавиться от раскаяния. Он боится мира и хочет его боли и страданий, а Моту единственный смертный кому он доверяет так же как и себе.       —Дождь не отмывает их, — тихо сказал Скеялий, когда Моту повёл его к выходу. — Руки. Они все еще в крови, — император лицезрел чистую белую чешую, омытую дождем. — Запах не проходит.       Врата города отворились, и марширующие солдаты вошли в Диизис. Высокие и сильные, одетые в легкие доспехи, с играющей чешуей на солнце, они двигались ко дворцу, охраняя огромный медный диск, который несли рабы с природными панцирями. Позади диска был закрытый паланкин, а на самом диске был трон, с огромным тучным созданием с тигриным окрасом. Его ноги отсутствовали, имелся лишь сильный хвост. Его украшали боевые трофеи и ожерелье из черепов. Многие считали его представителем слизкокожих, но он являлся офидианским воином и полководцем. Дрруб Твердый. Прославленный в битвах, Дрруб был благословлен богом войны Хатхом, ибо чешуя Дрруба была тверда и непробиваемой. Когда-то он побывал в плену у теплокровных десять лет, а после вернулся подобно огромному червю, заимев их окраску своих надзирателей, а так же связку черепов из их генералов. Пленные говорили, что с каждым днем большой змей становился все сильнее и огромнее, занимая пространство узкой камеры. Полосатые теплокровные пожелали изучить столь странное изменение, однако пленник заживо проглотил надзирателей и устроил побег. Своего рода, Дрруб был ходячим, точнее ползающим, воплощением божественной воли.       Панцирные рабы подняли его по лестнице во дворец, где Скеялий наконец встретил живую легенду.       —Я преклоняюсь перед императором, — диск был опущен и Дрруб совершил приветствие, попытавшись поклониться. — Долгих солнц тебе жизни и полных лун счастья, великий Скеялий, — полководец закончил приветствие.       Разведя плечами, император подскочил к Дррубу, сжимая в руке кинжал. Острие лезвия ударилось о чешую, пустив искры и отскочило в сторону; Дрруб посмеялся, хлопнув себя по животу.       —А ты переходишь сразу к делу, молодой император! Мне нравится твоя хватка и чувство юмора!       —Как? О, как же это возможно? Что за чудо? — лапы Скеялия гладили живот Дрруба, пытаясь найти след от ранения. — Это божественное вмешательство! Слухи не врали о твоей «особенности»! Я поражен! Твои легенды воистину правдивы, как правдиво, что солнце встает на востоке и садится на западе! Я жажду ответов, Дрруб Твердый!       Огромная пасть Дрруба открыла беззубую мягкую пасть, изрыгая жуткий, словно хлопки ядовитых пузырей смех, сотрясая стены.       —Даже будучи всемогущим, ты желаешь большего! А мне нравится это, великий Скеялий. Но любой император должен обладать терпением, — хлопнул в ладоши Дрруб, чтобы слуги подняли диск. — Отведи меня в мои покои и мы поговорим с тобой, владыка. Огонь в твоих глазах сравнится только с горящими деревнями, что вызывает во мне дикий восторг и я несомненно поделюсь с тобой тайнами.       Дрруба и загадочный паланкин увели в залы дворца, оставив Скеялия в раздумьях и волнениях. Белый император трясся от восторга, опустив голову и улыбаясь.       —Какое чудовище, — сказал Моту, наблюдая как медный диск исчезает в коридоре. — Я бы не поверил никому, если бы увидел то, что произошло сейчас.       —Мой владыка, зачем ты пригласил к нам столь могучего представителя? — Эзир тенью выскользнула из-за Моту, приблизившись к Скеялию. — Сколь мне известно, Дрруб всего лишь генерал, которого отозвали много лет назад. Он больше не нужен империи.       —Глупая, милая Эзир, — Скеялий припал к ней спиной, обняв за шею. — Ты сама видела как кинжал сломался об его живот. Боги защитили его от удара, одарив его чешуей как сталь! Я и сам, — император отстранился от змеи, подбирая осколок с пола, — усомнился в его божественной природе, но теперь я верю как никогда! Я отправил письмо Дррубу с тайной просьбой и об этом, — белый змей любовался собой в отражении осколка, — Эй, вы! — окликнул он слуг. — Генерал Дрруб не должен ни в чем нуждаться! Несите ему лучшее питье и лучшую еду! Пусть он получит то, что захочет, исполняйте его любой каприз. Следите за ним, как за собственным членом! Давайте ему женщин, мужчин, детей, животных! Себя в конце концов, но он должен быть доволен! Вперёд!       Оставив императора одного, Моту направился в свои покои, думая об огромном змее-черве и его страшной способности. Неужели Скеялий захочет стать таким как этот Дрруб, проявить свои худшие духовные качества на теле и быть монстром снаружи?       Мысли Моту прервала Эзир, обхватив его за спину.       —Ты ведь знаешь маленький секрет нашего прелестного императора? — зашипела змея, касаясь когтями открытых плеч Моту. — О вашей дружбе уже начинают идти гнилые слухи, мой милый жрец, — засмеялась она.       —Мне неведомы, — Моту почувствовал себя в ловушке, чувствуя гуляющие руки Эзир, — эти слухи. Даже я не знал о прибытии такого страшного гостя, — крокодил попытался перехватить руки Эзир, но змеиная ловкость позволила ей освободить руки, а потом прижать синего жреца к стене, нежась о него, соприкасаясь изумрудным гибким телом, обезоруживая крокодила.       —А я слышу шепот недосказанности. Ну же, моя душа, что ты таишь от меня? — когти впились под лопатки Моту, заставляя его выгнуться. — Не нужно меня бояться, ведь я твой друг и союзник, помнишь? Мы оба желаем процветание империи и долгую жизнь нашему сумасшедшему правителю, ведь только так мы сохраним наш дом и нас самих, — змея обняла Моту, прислушиваясь к стуку его сердца. — Ты ведь не станешь мне лгать?       —Нет, моя краса болот, — Моту заключил Эзир в объятия, скрываясь с ней за светильником во тьме, лаская ее плечи и спину, которые были хрупки и малы в сравнении с его телом. Игры Эзир Моту любил и охотно принимал в них участие, таким образом чувствуя себя единым целым с коварной, обворожительный змеей. — А наше венценосное дитя, — зашептал крокодил, проникая рукой под ткань, оставляя незримый след на спине, — жаждет бессмертия. Несколько дней назад, он заявил, что желает стать богом и отринуть ценности смертного. Он был в отчаянии и ужасе в тот день.       —Это прожорливое чудовище желает смерти и разрушений, — перешла на шепот Эзир, закрыв глаза. — Наш несчастный Скеялий станет жертвой обмана этого чудовища. Заанар отправил Дрруба подальше от войн, чтобы избежать жертв. Ах, неужели наши спокойные времена снова омрачат дни войны? Нам предстоит следить за ними внимательно. Если Дрруб обещает подарить императору бессмертие, то безумец ему не откажет и попадёт в сети чудовища.       —И мы с тобой, — Моту взял Эзир за подбородок, — не допустим этого, — всё так же шёпотом произнес крокодил, чувствуя как их сердца бьются в унисон.

***

      Смех Друбба раздавался по всему залу. Змей-червь сидел в бассейне, хватая сырые туши из подноса, бросая их в свою бездонную пасть. Дегустатором служил зверь, лишенный конечностей и глаз: ему первому скармливали ту же пищу, что и хозяину, проверяя на яд. Скеялий отметил, что это самое умное использование скотины.       —Хо, хо, ты еще его не видел в бою! — посмеялся Дрруб, проглатывая здоровенный кусок мяса. Скеялий наблюдал за движениями полководца-генерала, смотря на него как на светоч истины. — Мой император, ты жаждешь ответов, однако их дам тебе не я, — он указал на паланкин, — а они!       Ступая на каменную землю, держась за руки, они предстали перед гостями. Черное слева, белое справа и черное справа, белое слева — такова была окраска близнецов, вышедших из паланкина, молодые юноши, одно целое в двух телах.       —Скирр и Скорр, мой император! Жрецы Тессехмета или кого-то там, — хмыкнул Дрруб. — Астрологи говорят, что именно его звезда ярче всего горит на небе, поэтому этот бог властвует следующие луны. Это слова слабаков, чтобы удержать меня и моих солдат от войны!       —Они прекрасны, — Скеялий рухнул на колени, встревожив слуг. — Словно две далекие холодные звезды, упавшие с космического небосвода! Такие холодные, — император поманил к себе молодых близнецов. — Подойдите ко мне, — махнул руками Скеялий. — Я не обижу вас! Какие тонкие и красивые пальцы, — улыбался белый змей, держа Скирра и Скорра за руки. — Это вы... Вы сделаете меня богом? Я предан вашей милости, мои дорогие дети?       Одновременно Скирр и Скорр развернули его ладони вверх, осматривая его руки. После каждый заглянул в глаза императору, провели пальцами вдоль глаз, отстранившись от Скеялия и шепчась друг с другом, продолжая держаться за руки.       —Твоя судьба подобна яркой звезде, — сказал Скорр.       —Её пламя охватит и сожжет твоих врагов, — закончил Скирр. — Падение звезды родит сияние.       —И все ослепнут, обессиленные перед твоей мощью, — закончил Скорр.       —Мы считаем тебя достойным, — начал Скирр.       —Тебе предстоит ритуал, — закончил Скорр.       Дрруб довольно проглотил тушку, кивнув близнецам и разложился на краю бассейна.       —Те, в чьих жилах течет кровь монархов, могут пройти этот ритуал и стать богами среди смертных, но это опасно. Ритуал таит в себе множество хитростей.       —Хитрости!? Ха! Ха! — дважды воскликнул Скеялий. — Дети звезд признали меня избранным, ты, огромный боевой слизень! Что мне, императору, может угрожать, когда я так близок, чтобы наконец стать совершенным? Или ты не веришь в меня? Отвечай же, пока я не велел сбросить тебя с дворца! — разозлился белый змей. Но Друбб только посмеялся в ответ, вызвав недоумение у Скеялия. — Да... да как ты...       —Успокойся, владыка. Я радуюсь твоему триумфу, ведь я, твой верный слуга, расскажу тебе великие тайны. Однако, пусть это будет между нами, ведь информация будет поистине для императорских ушей, — змей-червь поднес к пасти огромный бокал, заливая глотку вином.       —Все вон, — заявил Скеялий. — Оставьте нас!       —Цена будет высока, мой император, — тихо сказал Моту, когда двери закрылись. — Что они предпримут, любовь моя? — крокодил обнял Эзир за талию.       —Его судьба, — произнес Скирр, — опасна для окружающих. Ты сгоришь, синий крокодил.       —Если не будешь осторожен. Мы предвидим возможности, — сказал Скорр. — Но нити судьбы расходятся. Ты властен над выбором.       —Ты похож на нас. Мы один вдвоем, ты же вдвоем один, — прошипел Скирр. — Судьба поддаётся изменению.       —Может вы предскажете и мою судьбу? — Эзир протянула руку, заставив близнецов прижаться друг к другу в неком испуге. — Что-то не так? — змея почувствовала могущество над братьями. — Испугались женщины?       —Твоя судьба ядовита, — произнес Скирр. — Нельзя читать.       —Ты хорошо защищена, — закончил Скорр. — Мы можем ослепнуть.       Эзир обняла Моту за руку, коварно улыбаясь Скирру и Скорру.       —А Скеялий прав: вы просто находка для дворца. Идёмте, я покажу вам ваши комнаты.       —Мы две части сосуда, — Скирр последовал за Эзир.       —Мы одно целое, — Скорр шел в такт брату.       —Ах, какое чудо! — захихикала Эзир. — Вас нельзя разделять или вы умрете друг без друга?       —Наш путь совместного изменения, — ответил Скирр. — Мы меняемся вместе, но мы единое целое.       —Мы отражение друг друга, — говорил Скорр, — но мы одинаковы. Если кто-то из нас изменится — второй будет не нужен.       —Наше испытание, — дополнил Скирр.       —Наша судьба, — закончил Скорр.       —Вы как чаша весов, — заметил Моту. — Но что значит «второй будет не нужен»?       —Мы проходим испытание равновесия, — признался Скирр.       —Мы есть одно и тоже. Закончив испытание мы оба будем достойны, — ответил Скорр.       —Если рождаются близнецы - только один может стать жрецом, — поведал Скирр.       —Близнецы редко становятся жрецами вдвоём, но случаи есть, — объяснил Скорр.       —Мы будем такими. Мы не хотим быть разделены, — ответил Скирр.       —Мы ценим друг друга и желаем быть вместе после совершеннолетия, — закончил Скорр.       —Тогда мы будем воплощением божества и хранителем нашего императора, — одновременно сказали они.       Моту впервые лицезрел столь странное явление как близнецы: подобно частью одного целого они заканчивали фразы друг за другом, не отпускали руки и были зеркальным отражением друг друга. Войдя в комнату, они одновременно сели на кровать и посмотрели в одну и ту же сторону, словно являлись хорошо слаженным механизмом.       —Комната подходит, — удовлетворенно сказал Скирр.       —Мы благодарны, — поблагодарил Скорр.       —Наслаждайтесь, детки, — улыбнулась Эзир, хлопнув в ладоши. — Если вам что-нибудь понадобится, ваша слуга исполнит любое желание.       —Слуга? — Скирр напрягся.       —Нам нужна помощь? — спросил Скорр.       —Я буду счастлива исполнять, — Сит встала в дверях, поклонившись братьям, — любые ваши желания, мои повелители.       Подойдя к кровати, светлая лиса наклонилась, открыв вырез большой груди перед близнецами, улыбаясь им. Братья неуверенно и стыдливо подняли взгляд на Сит, подбирая слова:       —Нам нравится, — ответил Скирр, роняя взгляд. — Мы смущенны.       —В Шистихе у нас не было слуг, — Скорр отвернулся. — Нам не разрешены контакты.       —Диизис свободный город, — улыбнулась Эзир. Скирр и Скорр, аватар Тессехмета, будущий символ божества и хранитель Скеялия, ходячий идол жречества, робеют перед большегрудой рабыней и мыслят совершенно разно и больше не напоминают отложенный механизм. — Развлекайтесь, мальчики, — змея закрыла дверь. — Жрецы Шистиха проводят странные ритуалы смерти и жизни, но страшатся оргии как огня. Всё же, — Эзир провела пальцем вдоль груди Моту, — в болоте есть свои плюсы, мой ненаглядный жрец. Выведай у императора тайны генерала Дрруба, а я раскрою тебе несколько секретов удовольствия, — прошипела Эзир, лаская живот Моту.       —Ты точно не была жрицей богини любви Тилаат? — спросил Моту, улыбаясь. — Твои любовные познания столь велики и отточены, что любое прикосновение твоих рук сводит меня с ума.       —О, тебе не стоит знать кем я была, милый Моту, — прошипела она, разворачиваясь. — Не задерживайся.

***

      Оставшись наедине с рабыней-служанкой, близнецы нервничали, бросая взгляды то друг на друга, то на Сит, то на вырез груди, скручивая хвосты.       —Вы можете приказать мне исполнить любое ваше желание, — лиса опустила платье до плеч и положила руки на колени близнецов. — Сит не откажет вам ни в чём.       —Нет! — Скирр дернулся назад, обнимая Скорра.       —Остановись! — Скорр выбросил руку вперед.       —Нам... нас нельзя трогать! — объяснил Скирр. — Мы неприкасаемы.       —Если мы, — мягче сказал Скорр, — поддадимся утехам, то нарушится баланс, который так бережно храним.       —Прошу, не испытывай нас, — Скирр отпустил брата. — Пока... пока мы тебя не попросим об этом сами...       —Но... Но ты можешь быть с нами, — поспешно сказал второй брат. — Мы обещаем, что будем добры к тебе... — Скорр похлопал рядом, приглашая Сит сесть.       —Простите меня, мои хозяева, — Сит склонила голову. — Глупой рабыни далеко от священных знаний жрецов. Обещаю, что ныне не притронусь к вам и буду держать свои руки подальше, — извинилась та, поправляя одежду.       —Нет, — Скирр застеснялся. — Мы... мы не злимся, — чёрная рука коснулась плеча Сит, опуская платье ниже.       —Мы устали, — белая рука Скорра сделала тоже самое с другим плечом, сбрасывая платье до пояса. — Мы ходим отдохнуть.       —Согрей нас, — Скирр отодвинулся от Скорра. Сит легла между ними, позволив близнецам обхватить её с двух сторон, прижавшись к светлому меху.       —Благодарим тебя, Сит, — прошипел Скорр позволив себе коснуться мягкой груди служанки, пока Скирр гладил ее живот.       —Теперь ты под нашей защитой, — прошипел Скирр, смотря в глаза Сит, полные некой холодной любви.       Сон близнецов сопровождался мирным посапыванием и тихим шепотом, свидетелем которых были луны, звезды и рабыня Сит, поглаживающая Скирра по гладкой чешуйчатой голове; молодой рабыне предстоит стать связующим звеном в будущем раздоре. Мальчишки остаются мальчишками даже будучи жрецами. Их легко сломать, если знать как.       Впервые Моту покинул родной Диизис, открыв для себя земли остального мира. Первый он узрел Лазурную пустыню, пересекая ее на самой большой и расписной лодке, которые когда-либо видел. Бррака, скользкокожий телохранитель Эзир, боялся выходить на поверхность, проклиная всех пассажиров корабля. Вокруг была вода, непригодная для питья, вода, что иссушает, вода-убийца, а он был маленькой каплей в пустыне кислоты. Чешуйчатые офидианцы не боялись Лазурной пустыни и противостояли соленой воде, направляя корабль в бесконечную даль.       —Мы не пересекаем Лазурную пустыню, — пояснял Скирр, обнимая Сит слева.       —Мы сокращаем дистанцию морским путем. Так быстрее, — шипел Скорр, прижимаясь к Сит справа. Но Бррака отказывался слушать оракул, сидя в бочке с пресной водой. В родном Диизисе он был частью грязного, кишащего жизнью болота и ему не нравилось чувствовать себя абсолютно беззащитным.       —Пустыня вокруг нас, — повторял он. — Она поглотит нас и все живое станет лазурью, — после чего прятался в бочке.       Моту не пугало море, как казалось, тянущееся бесконечно. Луны светили ярко и даже их третья надломленная сестра казались невероятно красивой в суровом море. Ночью он не мог уснуть и, положив голову на груди Эзир, восхищаясь путешествию, новым ощущениям и восторгался тому, что скоро увидит новый город.       —Он покрыт песками, — рассказывала змея, лаская тонкими пальцами уголки пасти Моту. — Шистих подобен мертвецам, обитающим в нем. Множество храмов, дворцов и даже городов находятся под толщей песка. Мертвые ценятся больше чем живые, ибо городом правят не традиции, а боги. Слово жрецов — закон, поэтому Скеялий рвется туда. Когда жрецы провозгласят его божеством, уже никто не станет сомневаться в его правлении. Но Шистих таит в себе множество опасностей. Пирамиды стерегут мертвецы, старики умирают от рук молодых, старики давят молодых, а пустыня поглощает обоих, — Эзир подняла голову Моту, сплетаясь в поцелуе. — Я выросла в этом прекрасном, древнем и суровом краю. Мое возвращение может быть опасным и я надеюсь, что ты присмотришь за мной.       —Я буду охранять тебя, — Моту навис над Эзир, прижав ее руки к кровати, хищно шипя, — Как самое ценное сокровище пустыни.

***

      Неприятности для Брраки не закончились и на суше. Лазурная пустыня сменилась песчаной. Вода как таковая отсутствовала совсем, а земля представляла из себя песчаные дюны, простирающиеся до самого горизонта. Палящее солнце было похоже на огромный огненный шар, желающий смерти путникам и Бррака клялся, что оно жаждало его смерти. Даже тень не укрывало от гнева Бога Света и Огня и несчастный скользкокожий готовился встретиться с богами в любую минуту. Их транспортом стали твари столь древние и столь огромные, что на их спинах могли умещаться боевые сооружения и Моту был уверен, что когда-то давно оно так и было. Караван огромных ящероподобных чудовищ пересекал километр за километром, иногда проходя мимо величественных дворцов, торчащих из песка. Редкие деревни и дома, что им попадались, казались заброшенными уже многие десятилетия. Большое всего Моту запомнилась огромная статуя кобры из черного камня, у основания которой было не иначе как кладбище. —Когда солнце убивает путника, — рассказывала Эзир, — ветер укрывает его песком и несет к огромной статуе, под которой лежит гора сушенных тел. Когда последняя луна треснет, страж направится по пустыни, ведя за собой армию мертвых. Они восстановят древние города, расчистят пирамиды и поднимут из недр самый величественный дворец. Но никто, — шептала Эзир, — никто из них не будет знать покоя, ибо живых уже не останется.       —В это верят ваши жрецы? — удивился Моту. — Слишком много смерти и дурных предзнаменований, моя ядовитая соблазнительница. Какие же создания здесь живут еще? Может... и они тоже мертвы? Завернутые в саван, бродят по каменным коридорам, охраняя древние сокровища? — посмеялся крокодил.       —Не дай сказкам жрецов запугать тебя, — предупреждала коварная красавица. — Живые куда опаснее мертвых.

***

      Шистих предстал перед Моту самым величественным, огромным городом-дворцом, заселенным зеленью и водой, словно в насмешку над всей пустыней. Первое, что заметил Моту — население дворца. Если уродства и отличительные черты можно было назвать «благословением», то город оправдал себя. Город Богов, как гордо звали его обитатели, состоял прочь из отвращений и уродцев. Крокодилы альбиносы в золотых дисках провожали своими красными маленькими глазками путников, безглазые змеи-танцовщицы шипели и ублажали взгляды суровой стражи, двуглавая черепаха кормилась с рук наложниц, а гладкокожего без ног, с единственным глазом во лбу, обтирали маслом голые служанки. Жрецы ежечасно превозносили молитвы богам, преподнося жертвы статуям. Кровь, масло, золото и пение правило Шистихом, по сути, комплексом храмов и дворцов, не вызывающих у пришедших ничего, кроме отвращения и ужаса. Эзир крепко держала Моту за руку, замечая на себе взгляды женщин в золотых закрытых масках. Оракулы шли вперед, держа Сит за руки, шипя друг другу и остальным гостям приветствия. У ворот Посвящение их ждали жрецы, во главе с крокодилом. Как в случае остальных «богоподобных» созданий, этот имел два сросшихся лица с общим глазом посредине и двойным зрачком.       —К'Хут преклоняется перед императором, — огромный, четырехметровый тучный крокодил, одетый в фиолетовую тунику, упал на колени, ударившись плашмя о пол, вызвав у Скеялия довольную улыбку. Император в восторге смотрел на обитателей дворца, словно на сборище экзотичных зверей. Скоро он станет одним из них. Богоподобным. Благословленный небом и землей, а эти калеки, которых слушает весь свет, помогут ему взойти на трон. — Твои предки пренебрегли великим благословениям Шистиха, ссылаясь на традиции своей земли. Но у любого императора есть традиция и дань перед богами! — уродливая сросшаяся челюсть двигалась, как насмешка над всем крокодильим родом.       —Молчать, К'Хут, главный жрец Шситута! — Скеялий поднял руку. — Его полубожество не желает слушать нотации жрецов, не благословившие воинов моего отца пятнадцать лет назад! Будь моя воля, ваш город был бы погребен под песками еще вчера, ваши женщины и дети изнасилованы, мужи убиты, а старики стали едой для скорпионов. Однако, — белая рука указала на Друбба, — будущий главнокомандующий единой офидианской армии уговорил меня, — вальяжно отвечал Скеялий, — провести обряд обожествления, пощадить великий Шистих и сделать тебя, К'Хутом жрецом всех жрецов, если ты сделаешь меня, — Скеялий растекся в улыбке, — богом.       К'Хут направил три глаза в пол, оперевшись на тяжелый посох. Уродливое население Шистиха обратило внимание на белого змея, который стоял в центре духовного мира империи и нагло заявлял о своем дерзком и безумном желании.       —И чьим аватаром вы желаете стать, о мой лучезарный владыка? — отрешенно спросил К'Хут.       —Богом над богами, — заключил Скеляий.

***

      —Мальчишка дерзок, — Дрруб развалился на огромном ложе, — Когда я прибыл сюда впервые, жрецы смутили разум моих капитанов и мне пришлось их сожрать, — посмеялся он. — Но император куда хуже этих уродцев и опаснее. Чтобы они не сделали, какую бы не провели инициацию, кто-то умрет. Или Скеялий, или К'Хут с его прихлебателями.       После наглого заявления Скеялия, их расположили во дворце для гостей, пока сам Скеялий и К'Хут обсуждали детали обряда.       —Ох, он ужасен! — Скирр схватился за голову.       —Он нас всех убьет! — Скорр прикрыл глаза.       —Его дерзость будет наказана богами! — Скирр схватил Сит за ладонь.       —Они не пощадят нас! — Скорр обнял Сит за ногу.       —Хмф! Верующее дурачье! — рыкнул Дрруб, швырнув чашу с едой в их сторону. — Император больший безумец, чем эти уродливые жрецы! Нас гораздо больше, чем их. Если это божественное вырождение и посмеет бросить вызов правителю, нам же лучше. Я всегда с радостью наблюдал падение идолов, — Дрруб широко улыбнулся. — Однажды мы связали жрецов и положили их под огромный тотем их божков. Пока мои солдаты поджигали идол, они усердно молились своим богам и те услышали их. Горящий тотем рухнул и убил их разом! Ха!       —Наш обряд! — взвыл Скирр.       —Император испортит все! — поддержал Скорр. Прежде чем оба брата принялись сетовать на свою судьбу, Сит прижала их к себе, целуя во лбы.       —О мои дорогие хозяева, — мягко шептала она, — мои посланники звезд, вам нужно быть сильными и успокоиться, ибо вы друзья императора, и он ни за что не даст вас в обиду. Он собственно лично проведет ваш обряд и вы успешно завершите его, — успокоила их рабыня, поглаживая щеки братьев, вызвав в их глазах изумление и счастье. — Сит будет защищать вас ценой своей жизни.       —Мы вверяем тебе нас, — прошептал Скирр.       —Ты наша хранительница, — склонил голову Скорр.       Обняв близнецов, лиса чмокнула в лоб Скирра. Она уже давно владеет их судьбой.       —Ох, мой император, прошу меня простить! — наложница упала к ногам Скеялия. — Я не хотела испачкать вашу одежду.       Смахнув капли масла с руки, Скеялий поднялся с трона, сбросив с себя всю одежду. Его холодный и деспотичный взгляд сменился на счастливый и благородный.       —Ты выглядишь такой невинной, когда молишь о пощаде. Но смогут ли боги простить тебя за твою оплошность?       —Я... — наложница посмотрела в пол, — я даже не знаю...       —Тогда ответь мне, дитя, — император взял ее за подбородок. — Я бог? Достоин ли я носить это звание и предстать перед тобой во всей красе?       —Да... да, о да! — наложница обхватила Скеялияя за ногу. — Пока вы гостите в Шистихе, вы наше живое божество! Я молю вас, мой господин и владыка, о пощаде!       Скеялий устало вздохнул и махнул рукой, чувствуя как мольбы наложницы навевают скуку.       —Ну хорошо, только прекрати так ныть. Я прощу тебя если ты поглотишь масло, что разлила.       —Мой... мой повелитель, оно уже впиталось в одежду, — в растерянности ответила наложница. — Я... я не могу.       —Тогда, — Скеялий хлопнул в ладоши. — Ты осушишь до дна этот графин. Если прольешь хоть каплю — кара будет неминуема, — все так же спокойно сказал Скеялий, наблюдая как стража хватает наложницу за руки, открывает ей челюсть и вливает масло внутрь. Захлебывающаяся и дергающаяся в агонии наложница несколько возбудила аппетиты Скеялия и тот спросил:       —Капитан, кто пролил так много масла? Ваш солдат, что лил из кувшина или эта прекрасная дева, чей живот так потрясающе вздулся?       —Дева, мой император, — сдержанно и строго ответил капитан личной стражи, стараясь изо всех сил не закрывать глаза.       —Тогда пусть юноша вспорет ей брюхо, — император положил голову на бок. — Не хочу, чтобы такое хорошее масло пропадало в столь ненадежном сосуде.       —Безумец! Убирайся прочь! — верховная жрица богини Тилаат направила жезл на Скеялия. — Это место закрыто для такого как ты! Чудовище никогда не познает любви!       —Разве я говорил о любви? — шипящий Скеялий схватил жезл и толкнул жрицу на алтарь. — Император желает веселья и твоего тела! Ты ведь не будешь перечить богу?       Ящерица в лиловых одеждах ударила Скеялия по щеке. Император в ответ ударил ее по лицу, бросая на алтарь и залезая сверху.       —Мерзкий выродок, — сплюнула жрица. — Тебя никто не любит, чудовище! Ты принесешь только горе и страдания всем, кого ты ценишь.       —Какая жалость! — Скеляий разорвал одежду хватая цепкими лапами упругие груди, впиваясь когтями до крови. — Я ценю только самого себя! Чего вы стоите в дверях? — крикнул он. — Я же говорил, что со мной храм откроется.       Солдаты Скеялия ввели в храм двадцать юношей и двадцать девушек. Верховная жрица попыталась еще раз ударить Скеялия, но стражники удержали ее руки.       —Боги уничтожат тебя, нечестивец! — в ярости шипела жрица, сверля императора ненавистным взглядом. — Я пророчу тебе ужасную смерть!       —Я расстрою твои планы! — Скеляий сомкнул пальцы на ее шее, наблюдая как его жертва бьётся сильнее — Я собираюсь жить вечно и царствовать еще очень долго!       Оргия продолжалась до самого рассвета, а Скеялий был в центре тел и страсти, отвлекаясь от сорока любовников, чтобы изъять сердце из жрицы. Органы император так же нашел «забавными» и «причудливыми» приказав украсить ими пол храма к утру. На счастье страже, у них было сорок добровольцев.

***

      Поднеся к губам вино, Эзир отшвырнула кубок. Этот яд был ей хорошо знаком: запах сладостей и переломанных костей, как однажды пояснила ей Мать-Настоятельница.       —Вам нужен более изящный подход, чтобы убить меня, — в пустоту сказала змея, поднимаясь с ложа. — Вы слишком часто разговариваете со своим богом и мало уделяете времени практике.       —Еретичка, — ответила ей шипящим голосом пустота. — Твое возвращение - его добрая воля и наш призыв к действию. Киальталь забирает всех. Смерть неминуема, — голос утих. Эзир почувствовала холодок, бегущий по изящной спине и ударила хвостом как хлыстом. Раздался удар, недолгий крик и тело женщины в золотой маске упало на холодной пол, проливая холодную ядовитую кровь. Бррака спрыгнул с тела убийцы, пряча клинки. —В этот раз я приготовилась, — Эзир присела и сняла маску, открыв тонкое змеиное лицо. Янтарные глаза бились в агонии, чувствуя как медленно угасает жизнь, хватаясь за незримые нити надежды на спасение. — Бедная сестра, — Эзир нагнулась еще ниже, целуя умирающую змею в губы, даруя ей миг наслаждения перед вечным забвением. — Тебе нужно было лучше выбирать богов. Бррака, позови слуг, пусть уберут это, — махнула рукой Эзир, оставляя скользкокожего одного. Жаб ухмыльнулся вслед хозяйки и поднял труп за плечи, жадно впиваясь в губы, на которых еще оставался вкус Эзир. Его маленькая, тайная награда, о которой никто не узнает. Как бы не была красива эта женщина, Бррака не решился сделать это с трупом, даже если бы хотел. Служение дает очень многое, но забирает еще больше, но скользкокожий был благодарен Эзир, что она оставила его целым и невредимым в отличии от собратьев.       В спальне Эзир ждал Моту, раздобывший набор инструментов для бальзамирования и слугу, обладающей яркой желтой чешуей и очень тонкими руками, которого он предварительно связал. Богоподобные не годились в хороших слуг, они больше были декорацией, экзотическим зверьем, уродливым напоминанием того, что природа порой ошибается.       —Можешь оставить ему зубы, — с недовольством сказала Эзир. — Убийца действительно пришла за мной и встретилась со своим богом.       —Видите, я не лгу вам, — усталым голосом ответил слуга, опустив голову. — Мне нет причины обманывать вас! Я не на стороне жрецов, они обращаются с нами как с грязью!       —Чем ты больше говоришь, — Моту раздвинул пасть слуги и ухватил инструментом язык, — тем короче становится твой язык. Расскажи мне про обряд посвящения для императора, — спокойно, почти нежно отвечал Моту, освободив язык слуги. — Как его убьют?       —Скеялий оскорбил жрецов, а значит и богов, — слуга начал издалека, но увидев как нож с изогнутым лезвием выдирает чешуйку за чешуйкой перешел к основному. — Его утопят во время процесса! — вскрикнул он. — Еще ни один из императоров никогда не проходил обряд! Дочери Смерти будут там, а К'Хут лично вручит императору эликсир! Прошу вас, больше я не знаю!       —А большего, — Моту схватил его язык снова и уже не намерен был отпускать. — мне и не надо.

***

      —Дуализм тебе к лицу, любовь моя, — Эзир стояла позади Моту, помогая смыть кровь с его рук. — Минуту назад ты был холодным и жестким, а теперь ты в ужасе переживаешь убийство вновь. Разве ты ещё не привык?       —Я... Я и не знаю, что мне сказать! В тот момент я видел все так ясно и чётко, словно делал это уже много раз. Теперь... я буду это видеть еще очень долго, — сокрушённо ответил Моту.       —Хочешь я помогу тебе забыть об этом? — змея развернула его к себе, сбросив с себя одежду. — Он кричал так громко, а ты даже не дрогнул, — Эзир сбросила одежду Моту и усадила его на кровать, упираясь ему спиной в грудь и окольцовывая хвост своим хвостом. — Я думала, что умру в тот момент от счастья, — положив синие лапы на круглые груди, змея обняла Моту за шею.       —Кто они? — тихо шипел крокодил, наслаждаясь теплотой Эзир. — Кто эти женщины, что хотят твоей смерти?       —Моя семья, — змея блаженно извивалась под руками Моту. — Мои воспитатели и учителя, от которых я сбежала очень давно. Они верили в смерть и убийства. Верили, что отняв чью-то жизнь — это правильный и верный способ достичь цели.       —А ты, — хрипел Моту, облизывая шею Эзир, сильнее сжимая большую грудь пальцами, — достигаешь цели, не так?       —Я более миролюбива, — выдохнула змея. — Я предпочитаю ломать жизни, а не обрывать их. Делать из них сломанные куклы, которые я могу починить... если захочу. Дочери Смерти слишком закрыты, слишком преданы традициям. Будь я с ними дальше, я бы не делала с тобой это сейчас. Это было бы так грустно, правда? Такая молодая и красивая женщина, — шипела Эзир, чувствуя напор Моту, — и вынуждена прятать свою красоту. Вынуждена жить без любви и ласки. Без объятий и боли только потому что так хочет семья и традиции. Бедные женщины, которые не познают любовных игр.       —А теперь твоя семья, — Моту выпустил когти, хватая за кольца на сосках, — стоит на твоем пути. Мы уберем их с дороги и похороним в песках!       Страх и счастье, боль и удовольствие, любовь и ненависть, жизнь и смерть — такие не сочетаемые понятия уживаются в живом существе, формируя его двойственную и подлую личность. Дуализм действительно свойственен ему. Изменения — это бурная река жизни и если прекратить плыть - ты утонешь.

***

      К'Хут чувствовал как дрожат его колени. Он был ответственен за осквернение храма богини любви Тилаат, визитом императора и его действий, и, тем самым, пал в глазах других жрецов. Но сегодня он намерен был восстановить не только доброе имя, но и войти в историю вместе со Скеялием.       —Держись, дорогой брат, — Мать-Настоятельница, высокая женщина в золотой маске-черепе, украшенном бриллиантами взяла его за семипалую ладонь. — Сегодня мы вернем честь нашим традициям. Боги испытывают нас.       —Чем...чем я заслужил такую кару!? — шептал в ужасе К'Хут. — Я верно служил богам, я соблюдал паломничество, я возносил дары, Прошу вас, боги, смилуйтесь!       Мать-Настоятельница отпустила руку жреца, устремив взгляд вперед. Солнце взошло над храмом и направило свои лучи в прозрачные воды бассейна, чье дно было украшено изображением змея, пожирающего смертных и изрыгающих богов. Мало кто из глупых императоров верил в это, предоставляя Шистиху независимость со стороны духовенства. Пока императоры разлагались в своем болоте, жрецы установили власть над пустынной землёй. Шистих долгое время был независим от остального мира, и в интересах верховной жрицы оставить всё как есть. Императором больше, императором меньше — не имеет значения. Никто не должен менять правила.       Моту шел бок о бок со Скеялием, держа в руке посох с двухголовой змеей.       Отговаривать императора было глупой идеей, бесполезной и весьма опасной: Скеялий был слишком целеустремлен своей идеей обожествления, убивая каждого, кто осмелится спорить с ним.       —Мой император, ты не боишься? — спросил Моту, подойдя к белому змею ближе. Крокодил поддерживал безумного императора, опасаясь за свою жизнь, но вопрос: «А не идешь ли ты на верную смерть?» пожирал все новорождённые мысли.       —О, мой добрый и верный слуга, — Скеялий улыбнулся Моту, — разумеется боюсь. Это последнее, что я буду чувствовать будучи смертным, ведь нам свойственно бояться, правда? Но скоро эти жалкие дикие инстинкты покинут меня, — вздохнул полной грудью змей, улыбаясь К'Хуту. — И моей первой волей будет потопить в песке этот гадючник раз и навсегда.       Следом за императором двигалась его личная стража, позади которых уже двигалась свита во главе с Дррубом. Позади него шли Эзир, Сит и оракулы, трясущиеся в ужасе.       —Его линия жизни коротка, — прошептал Скирр, замечая тени среди колонн.       —Она скоро кончится. О боги, ему конец! — Скорр ощущал как тяжелеют его ноги.       Эзир тоже видела тени, что двигались по храме, исчезая за колоннами. Стража храма превосходила количество воинов Дрруба и Скеялия, но Дочери Смерти скрываются во тьме, готовые нанести неожиданный и смертельный удар. Даже верному Брраке не удастся обнаружить их всех, пока они не покажутся. Безумие Скеялия не позволило им провести зачистку храма заранее и тогда на помощь пришел Дрруб с его военной тактикой и планировкой защиты, в которых Эзир очень сильно сомневалась. Лепет близнецов окончательно пробудил в ней понимание, что они добровольно пришли на убой.       Скеялий, увенчанный золотой короной, разукрасив свое лицо золотыми линиями, подошел к К'Хуту. Мать-Настоятельница отступила, склонив голову и исчезла во тьме, бросив взгляд на Эзир. Змея же ответила ей похожим взглядом.       —Одна из нас сегодня умрет, — прошипела Эзир, возвращаясь к церемонии. Сердце бешено стучало в груди, и Эзир старалась успокоиться. Хладнокровие и спокойствие. Нельзя паниковать, иначе она погибла.       Двуликий крокодил склонился перед Скеялием, вознося молитвы.       — Под зенитом палящего солнца, ты сбросишь свою чешую, испив эликсир, который заменит кровь смертных на кровь бога, — К'Хут протянул руку и один из слуг вручил ему кубок, украшенный змеиными черепами. — Испив нектар Шститута, бога начала, создавшего самого себя, ты навеки отринешь свое смертное происхождение и будешь богом во плоти. Окунувшись в подземные воды, — крокодил указал на бассейн, — ты выйдешь оттуда освобожденным от забот мира. Мой император, — К'Хут протянул трясущейся рукой кубок. — Испей.       Скеялий повертел головой, зашипел и принял кубок. Подняв его и принюхавшись, понаблюдав за пузырящейся жидкостью, Скеялий поднес к губам кубок.       —Как сильно ты его отравил? — вдруг спросил он. К'Хут едва не выронил посох. — Яд убьет меня мгновенно или когда я уже упаду в воду?       —Мой император... — крокодил сглотнул, произнося дрожащим голосом. — Я бы не посмел...       —В чём дело? — обернулся Скеялий. — Вы верите, что я стану богом, если искупаюсь в воде или напьюсь яда? Я по вашему что, сумасшедший!? — фыркнул он, сузив зрачки и оборачиваясь к крокодилу. — Тебе, К'Хут, не кажется, что богов стало как-то очень много? Солнце, вода, сталь, жизнь, рождения, любви и страсти? — белая рука выхватила из-за пояса кинжал, вонзая его в бок крокодилу. Змей столкнул того в воду и сбросил кубок на пол. — Я стану единственным богом, которому будут поклоняться до конца! — и прыгнул в воду, вонзая нож в К'Хута раз за разом.       Череп стражника храма треснул как свежее яйцо; Дррубу было достаточно хлопнул в ладони, чтобы лишить кого-то головы в буквальном смысле. Когда на него спрыгнули две женщины, вонзая кинжалы в шею, их лезвия треснули и рассыпались. Благословленный командир издал смешок и упал, давя врагов. Стража храма встретилась с ожесточенными воинами Диизиса, живущих, чтобы убивать и живущих, чтобы умереть. Дочери Смерти оказывали яростное сопротивления солдатам Дрруба, проливая свою и чужую кровь в храме Перворождения. Укрыв близнецов за колонной, Сит орудовала выпавшим копьем, ломая золотые маски и прибивая тела к колоннам. Бррака прикрывал Эзир с тыла, получая истинное удовольствие от боя с хитрым и изящным врагом, который умирал почти бесшумно. Во всеобщей резне, Моту бросился к императору, но на его пути встала Мать-Настоятельница, метнув в крокодила острыми иглами, которые вонзились в его плечо и грудь.       —Слабый муж бога-слизня! — зашипела та, поднимая руку с острыми и длинными когтями, тонкими как лёд, с которых капала горячая кровь. — Мой бог заберет тебя и твою шлюху-предательницу!       Моту активировал посох и змея с раскрытой пастью, что смотрела на Мать-Настоятельницу издала шипение. Едкая зеленая струя оросила золотую маску, расплавляя ее вместе с костями, забивая глотку змеи, даруя ей ужасную и отвратительную смерть. Как она и хотела, Бог Смерти получит щедрые и прекрасные дары.       —Твой бог отвернулся от тебя, старая гадюка, — шипел крокодил, доставая иглы из плеча, продолжив путь к императору.       Вода в бассейне стала красной из-за чего Моту не мог увидеть что стало со Скеялием. Безумец мог задохнуться под водой и синий крокодил пытался достать его, но Скеялий нашелся сам: покрытый кровью, держа в зубах сердце К'Хута, белый змей медленно поднимался по ступеням, лицезря кровавую бойню.       —Прекрасно, — заключил Скеялий. — Именно так должен рождаться новый бог!

***

      Скирр и Скорр в потрясении смотрели на ладони Скеялия. Император казалось, не изменился: в его глазах все так же был огонь головокружительного сумасшествия, полного затаённых уголков безумия, за которыми скрывались потаённые страхи умалишенного монарха. Однако оракулы заявили Дррубу, что Скеялий...       —Его линии судьбы изменились! — прошипел Скирр.       —Теперь император сам творец своей жизни, — подтвердил Скорр.       Отталкиваясь коротким хвостом, Дрруб подполз ближе, раздувая свой живот. Чушь! Никакая вода не может изменить этого ублюдка. Он такой же маленький безумный выродок, каким и был. Но он полезный выродок!       —Мой император, я исполнил вашу волю, — Дрруб сжал здоровенные толстые пальцы. — Теперь исполните ли вы свое обещание? — бог или нет, Дрруб мог бы придушить гаденыша прямо сейчас. Если Скеялий выйдет из-под контроля, главнокомандующий отыщет другого отпрыска. Более послушного.       Скеялий безэмоционально повернул голову, сверкнув холодными глазами. Проигнорировав слова Дрруба, Скеялий выбрался на балкон, наблюдая, как внизу тысяча подданных Шистиха падают на колени и молятся новому богу. Скеялию это понравилось.       —Итак, Дрруб, полосатые признают моё божество? — хмыкнул Скеялий.       —Они невежественны и глупы, мой император, — широкая улыбка расползалась по не менее широкому лицу. Белый змей оказался полезнее, чем он думал. — Им не устоять перед вашей божественной волей. Стоит ли нам отправиться в Скамаль сегодня?       —Сначала, — Скеялий недовольно посмотрел на одну из статуй Шситута, — мы кое-что сделаем. Прикажите разрушить эту статую и отправьте ко мне лучших архитекторов. Я желаю видеть совет у себя в комнате через час. Сожгите и разграбьте всех храмы Шситута, Киальталя и всех других божков, чьи фанатики решили, что я не достоин. Я хочу, чтобы этот день запомнили как падение богов.

***

      Голова Мать-Настоятельницы теперь стала легендарной золотой маской Жены Смерти, как её называли. Символ власти, отрешенности, опасности и тайных искусств смерти. Когда-то давно Эзир мечтала о том, чтобы носить эту маску и вывести Сестер Смерти из этого жуткого кошмара традиций и замкнутости. Но с приходом Скеялия в Шистих, орден распался и вряд ли соберется вновь.       —Я сражался как настоящий воин, — Моту положил руки на плечи Эзир, обнимая ее сзади. — Эта маска просто отвратительна, — фыркнул синий крокодил, целуя жрицу в шею.       —Все кто носят эти маски уродливы и отвратительны, — Эзир бросила трофей на пол, целуя Моту в ответ. — Поэтому мне там не место, — змея провела пальцем по ране Моту, довольно улыбаясь, наблюдая как Моту сдерживается, чтобы не зашипеть от боли. — С твоей стороны было очень благородно сразиться за меня с Матерью-Настоятельницей.       —Я убью любого, кто будет угрожать моей женщине, — улыбался в ответ Моту, гордо смотря в глаза Эзир. — Будь то хоть глава убийц, хоть сам император.       —Кстати об императоре, — змея прижалась к возлюбленному, закрывая глаза. — Боюсь, что теперь он больше не в наших руках. Скоро мы можем забыть о мирных временах. А жаль, — вздохнула змея, — интриги, яды и оргии нравятся мне куда больше, чем засады, сражения и крики умирающих.

***

      Ворота Скамаля отворились и народ поспешил встречать императора. Город демократии и искусства лицезрел, как огромный черный фаллос, некогда бывший статуей бога, въехал в город. А на вершине махал Скеялий, смотря на белый город с вожделением.

***

      Скамаль был городом из камня и городом для граждан. Отстранённый от болотистого Диизиса и пустынного Шистиха, расположенный среди полей и холмов, Скамаль существовал как центр культуры и развития всех офидианцев. Он отрицал абсолютную монархию и отрицал власть богов над смертными. Скамаль признавал только разум и логику, а так же военную и инженерную силу: Дрруб любил этот город, где можно было уговорить совет силой или взятками. Дрруб так же любил войну, вернее, он жил, чтобы сражаться и убивать. Жаждал масштабных сражений, осад, падающих стен, рев боевых зверей, лязг металла, крики умирающих, возгласы победителей. Дрруб любил, по-настоящему любил своих врагов, кем бы они не были и как бы жестоко они с ним не обошлись. Хатх, бог войны, единственный бог которого признавал Дрруб, бог, подаривший ему внешность слизня и непробиваемую чешую. Вот единственный бог, что достоин упоминания и славы, бог которому стоит возносить дары не словом, а делом. Полосатые воины были желанным противником для Дрруба, единственной расой, оказавшей такое суровое и жестокое сопротивление. Главнокомандующий жаждал вернуться на поле боя, чтобы сломить своего врага. Но глупые и беспомощные старики в совете боялись войны, предпочитая сидеть за каменными стенами и чахнуть за свитками и книгами. Заанар лично велел отстранить кровожадного командира от руководства, боясь, что война принесет империи раскол. Какая ирония: теперь нежеланный выродок из тухлого яйца, больной на голову ребёнок, возомнивший себя богом, которого так презирал Заанар, приведет его, Дрруба, к долгожданному сражению. Неважен результат, считал Дрруб. Важен процесс. В белокаменном здании, Скеялий предстал перед советом, нацепив на голову шипастую корону и женское платье, заверяя о своем праве на город, приводя членов совета в ярость. Несмотря на столь высокий статус, Скеялию все равно придется считаться с советом и властью города, но Дрруб позаботился об этом. Диизис был логовом императоров, родным городом, и далеко не самым бедным. Скеялию было плевать на народ и его нужды и, уж тем более на деньги, которые Дрруб прибрал к своим рукам. Подкупить большую часть совета оказалось не так уж и трудно.       —Вы — пережиток прошлого! — кричали советники на Скеялия. — Безумец! Вам нет места в нашем обществе!       —Убирайтесь прочь! Возвращайтесь в своё грязное болото!       —Ты позоришь нашу нацию! Даже твой отец знал свое место!       —Мой отец мёртв! — кричал в ответ Скеялий. — Мёртв, потому что сопротивлялся моей божественной воле! Не допускайте его ошибку, советники Скамаля, или вас постигнет ужасная судьба!       —Не боги управляют судьбой, а живые! Оставьте ваш фанатичный бред Шистиху, Скеялий. Скамаль ни за что не передаст правление в ваши руки! — отвечали старые советники Скамаля, с презрением смотря на безумца. — Мы признаем вашу власть над Диизисом, но здесь у вас нет власти!       —Я, — Скеялий вознёс руки к небу, — Император Скеялий! Царь царей! Воплощения великого божества Начала и Конца! Перечить мне все равно, что метать камни в солнце! В последний раз говорю! — император указал на советника, — Признайте мою власть или я заставлю страдать весь ваш род! Я превращу здание совета в самый большой публичный дом. Я обращу город в пепел, а народ будут жить в страхе! — Скеялий снизил тон, говоря мягко, — Но я могу быть милостивым богом и монархом. Я привез с собой все сокровища Диизиса! Всё достояние древних наций, что мы поработили. Скамаль переживает не лучшие годы: я видел как бедняки бросались под колёса, когда я кидал золото. Зачем нам ссориться? — улыбался Скеялий, видя разговоры среди советчиков. — Я отдам вам все золото и богатство своего родного города, взамен на власть. Каждый, кто встанет на мою сторону будет жить в роскоши и лучах моего могущества! Ваши семьи не будут знать горя до седьмого поколения, ваши усадьбы будут полны яств и вина! Ваши дети станут уважаемыми гражданами Скамаля и других городов! — Скеялий поднимался по трибунам, улыбаясь советникам. — Неужели вы хотите и дальше жить, дожидаясь когда отдадите последнюю монету за кусок хлеба? Когда здесь и сейчас сможете стать богачами и фаворитами! Зачем, — император взял молодого советника за подбородок, смотря в его испуганные глаза, — нам ссориться, когда мы можем стать хорошими друзьями?       Совет оживленно спорил, а Скеялий спустился вниз.       —Признать власть истинного правителя.., — посмеялся он, — так просто! Каков же ваш ответ?       Совет замолк.       —Мы... — поднялся молодой советник, пряча взгляд, — мы дадим наш ответ завтра. И он будет...верным и справедливым!       —Я не сомневаюсь, — Скеялий растёкся в улыбке.

***

      —Бей, бей, бей! — красная лягушка, сидящая на плечах огромной черепахи, била по панцирю своей маленькой красной лапкой. Мычащее бронированное чудовище накинуло цепи на советника и притянула его к себе, ударяя по лицу и сбивая с ног. Лягушка бросилась на поверженного противника, вскрывая живот стальными боевыми когтями. — Хлаб и Клаб убивают! — крикнул Хлаб, тряся кишками над головой. — Хлаб и Клаб убивают во имя императора!       Скеялий поднялся и зааплодировал жуткому дуэту. Гладиатор Хлаб и Клаб были потрясающей смесью тупой силы и невероятной ловкости. Они лихо разрывали советников и диких зверей с гладиаторами, демонстрируя свои навыки всем гостям арены. Когда появилась колесница, Клаб швырнул Хлаба прямо во всадника, после чего, одним метким ударом, сломал шею одной из двух ездовых ящериц и опрокинул колесницу.       —Его глаза у меня! — кричала боевая лягушка. — Его глаза смотрят на императора Скеялия!       —Они невероятны! — улыбался Скеялий, хлопая Моту по плечу. — Я хочу их! Хочу их в свою свиту! Сделать своими воинами!       —Воины, — сказал молодой советник, дрожа от ужаса, — преданы вам, мой император. Вы... вы щедро зап...— заикался тот. — Запла...       —Ох, заткнись! Ты портишь все веселье! — Скеялий ударил его по щеке.       На арене Клаб разрывал челюсти ездовому ящеру и бросил их в толпу, колотя себя по груди. Хлаб, волоча за собой цепь, поднес к целой руке Клаба новое оружие. Издав хохот, Клаб раскручивал цепь, сбивая с ног других гладиаторов и советников.       — Великолепно! Такое представление! — император кусал свой палец, чувствуя как кровь стекает вниз и падает на пол.       —В...вам нравится, мой повелитель? — спросил молодой советник. — Я... вы ведь не сбросите меня туда?       —Ты что? — утомительно спросил Скеялий. — Идиот? Я ведь сказал, что смилостивлюсь над теми, кто встанет на мою сторону! Поэтому ты здесь. А они, — голова старого советника полетела в трибуны под крики толпы, — там!       —Мне нужно отобрать гладиаторов для войны, — хмыкнул Дрруб, — а эти двое убивают всех хороших бойцов! — взгляд командующего смягчился. — Впрочем, их навыки с лихвой заменят всех остальных.       —Именно! — захлопал в ладоши Скеялий. — Они станут отличным развлечением в этом скучном городе! Как тут утомительно, Дрруб, — Скеялий вспомнил о скучных и ужасных советах, вечных подписях бумаг и всём проявлении бюрократизма. Хвала ему, что Скеялий имеет целую армию писарей для этого, — Почему тебе нравится Скамаль?       —Потому что его солдаты проливают кровь ради битвы, — мечтательно проурчал Дрруб, откидываясь назад.       —Гляди, брат, — Скорр указал на гладиаторов. — Они нам родня!       —Не говори глупостей, — надменно ответил Скирр. — Лишь жалкие потуги ощутить духовную и телесную близость настоящих близнецов. Увы, — обернулся он к Сит, зарываясь носом в ее плечо, — мой дорогой братец родился позже и ещё не окреп умом.       —Ты забываешь о равновесии, — тревожно прошептал Скорр, видя уверенность своего брата. — Мы должны быть единым целым!       —Ну так попытайся, — махнул рукой Скирр. — Не буду же я всю жизнь заканчивать за тебя мысли. Ох, моя заботливая рабыня, какая это ноша - быть старшим.       Лиса улыбалась близнецу, краем глаза наблюдая,как Скорр всё сильнее понимает, что одиночество протягивает свою холодную руку. Скирр становился всё более и более самостоятельным, уверенным в себе и властным, и странная почти мистическая нужда в своей второй копии отпадала. Таким образом, один близнец становился полноценной личностью, когда второй лишь пустой оболочкой. Прекрасно.

***

      Упав на колени, Хлаб и Клаб поклонились Скеялию.       —Мы верны тебе, о великий! — сказал Хлаб. — Хлаб и Клаб вверяют тебе свои жизни! Клаб в ответ что-то промычал, вонзив левую руку-протез лезвием в пол.       —Твой друг так обеспокоен, что не может связать и двух слов, — улыбнулся Скеялий. — Пусть он возрадуется, ибо Лучезарный и Великий император милостив к своим слугам.       —Да простит нас Прекрасный и Мудрейший! — Хлаб распластался на земле. — Клаб нем! Его язык был вырван надсмотрщиком.       —Какая жестокость к столь прекрасному созданию! — возмутился Скеялий, сжав кулаки. — Стража, приведите ко мне этого мерзавца немедленно! Преступник ответит за свои злодеяния перед гражданами Скамаля и моими фаворитами!       Закованного в цепи, одноглазого старика привели к ногам императора, грубо бросив на каменный пол.       —Мой владыка, в чём же виновен? — спросил тот, смотря снизу на Скеялия. — Неужели вам милее эти бандиты, которые долгое время грабили и убивали честных людей Скамаля? А ты, — посмотрел он на Клаба, — ты должен быть мне благодарен за то, кем я сделал тебя, отребье! Благодаря мне ты стал знаменит и попал сюда!       Клаб в ответ ударил кулаком по земле, оставляя трещины и угрожающе замычал.       —Довольно! — поднял руку Скеялий, останавливая спор. — Если здесь правит закон, то я стану судьей и рассужу всё сам! Созывайте суд! Немедленно!

***

      —Как же он прекрасно вписывается со своим безумием в город порядка и логики, — Эзир смотрела с трибун на Скеялия, держащего в руке чашу весов. Император вообразил себя самой справедливостью на потеху народа или же по своей безумной прихоти. По левую сторону от него стоял надсмотрщик, по правую экс—гладиаторы.       —Тишина! Тишина! — потребовал император. — Сегодня, я, божество во плоти, длань закона и глас справедливости, решу давнюю проблему двух граждан Скамаля! Итак, слово обвиняемому, — Скеялий указал рукой на надсмотрщика.       —Мой повелитель, граждане Скамаля, вы знаете меня как лучшего надсмотрщика во всём городе! Я воспитываю лучших из лучших гладиаторов и Хлаб и Клаб — лучшее моё творение. Подобно тому как скульптор создает из грубого камня прекрасные статуи, так и я создал из двух бандитов величайших воинов. И язык — лишь плата за их преступления! Они были бандитами...       —Возражаю! Возражаю! — кричал Хлаб, прыгая на плечах Клаба.       —Они грабили окрестные деревни с шайкой таких же негодяев! — не унимался надсмотрщик.       —Голод! Мы голодали! — прыгал Хлаб. — Он лжёт, лжёт!       —Тишина! — вскрикнул Скеялий, проведя рукой по воздуху, словно в его власти была возможность заставить их замолчать, что было не далеко от истины. — Обвиняемый, продолжайте. Но быстрее, ибо возмездие не ждёт!       —Стража поймала их и привела на арену, где я сделал из них... их! Клаб пытался сбежать несколько раз, поэтому я, в наказание, отрезал язык этой черепахе!       —Что же, хорошо. Истец, ваше, — Скеялий указал весами на гладиаторов, — слово!       —Клаб и Хлаб грабили, потому что не могли иначе! Мы бы умерли с голоду! Полосатые воины выгнали нас из родных домов! Выгнали всех! Те, кто не ушли — умерли! — Хлаб не мог усидеть на плечах Клаба и постоянно перемещался по панцирю, — Скамаль не дал нам защиту! Скамаль запер нас и заставлял драться, как животных! Клаб потерял руку! — для демонстрации, большой гладиатор поднял левую руку с крюком.       —Достаточно! — сказал Скеялий. — Я вынесу мудрый и справедливый приговор. В ответе за преступления наши враги, не признавшие власть Офидианцев! Эти граждане отплатили свой долг рукой и битвами на арене! Ныне они выступят на войну против наглых завоевателей, чем и получат прощение со стороны народа! Армия Скамаля и элита Диизиса выступит против сёгуна в ближайшие дни! И тогда никому не придется больше грабить и убивать! Поддержите меня, граждане Скамаля, ведь бог на вашей стороне! — Скеялий слышал крики и свист, слышал, как граждане салютуют ему и кричат его имя. — А что касается тебя, надсмотрщик, — весы перевешивались. — Я пощажу твою жизнь. Ты верно служишь городу и ты выполнил долг передо мной. Но ты так же нарушил закон, ибо был излишне жесток! Клаб, Хлаб, — Скеялий властно указал на надсмотрщика. — Можете вырвать ему язык, но не убивайте его.       Глаза Клаба налились кровью, а пасть скривилась в ухмылке. За годы убийства боевых зверей это оказалось простейшим, но невероятно приятным делом. Ему вполне хватит одной руки и одного движения. Но даже одно движение можно растянуть и наслаждаться каждым моментом.       —Прекрасный и безумный правитель зовет на войну, — Эзир держала Моту за руку, ужасаясь радости предстоящей бойни. Слухи быстро покинут суд и разнесутся по народу. — А они его поддерживают.       —Мы не будем терпеть наглость со стороны захватчиков, — кричал Скеялий. — Кто мы? Мы — высшая ступень в развитии! Мы развитая цивилизация! Кто со мной? Кто со мной!? — безумно смеялся Скеялий, слушая ликование толпы.       —Разве они не понимают насколько это опасно? — Моту в ужасе смотрел на час славы Скеялия. — Почему они остановят его?       —Он воззвал к их чувству долга, — хмыкнул Дрруб. — Когда они все вместе — мысли тонут в потоке стадного инстинкта. Ах, начало войны самое интригующее. Жду не дождусь этих удивительных сражений. В доме справедливости наконец—то произошло поистине справедливое событие!

***

      — Убери от нее руки! — Скирр ударил Скорра по щеке кулаком. Ослабленный, близнец упал на пол, пока Скирр схватился за костяшки. — Тебе не дозволено касаться нашей рабыни! Я запрещаю тебе даже говорить с ней! И не вздумай мне мешать, — Скирр поправлял одежду. — Не испорти мое выступление, — сплюнул Скирр, — братец.       Выйдя с золотой короной на голове, Скирр приветствовал народ, махал им рукой и слушал как они приветствуют его. Его! Никого больше, только его. Скирра, первого духовного лидера монотеистической религии бога создателя, живым аватаром которым являлся Скеялий. Поэтому в городе был устроен пир, который должен продолжаться долгое время.       — Они... они любят меня! — Скирр повернулся к Сит, улыбаясь ей. — Как это приятно! Как это чудесно! Меня! Меня и никого больше... Ох, как это чудесно! Я еще никогда не чувствовал себя таким свободным! — ликовал Скирр.       — Я счастлива за вас, мой дорогой архиепископ, — Сит пригнулась, целуя Скирра в щеку.       Лежа на полу, Скорр проклинал себя за слабость и немощность. Зависть и гнев пожирал его изнутри и ликование родного брата доводило его до слёз. Они должны были быть там вместе. Их обоих должен был любить народ. Они отвернулись от него. Все.       Светлая ладонь легла на щеку Скорра и он увидел нежность в холодных голубых глазах Сит. Скирр был слишком занят вниманием к своей персоне и не видел, как рабыня жадно целует поверженного брата архиепископа, вливая всю страсть и жадность к Скорру.       — Носи это с собой, — в руке Скорра оказался кинжал. — Не используй его пока я не скажу, хорошо?       В темном углу разума Скорра уже была яркая сцена убийства. Подождать... Надо лишь подождать, а ведь он куда терпеливее, чем его брат. Народ будет любить его и Сит больше не будет принадлежать Скирру. Только ему одному, Скорру!

***

      — Вставай, дорогой мой друг! — пьяный Скеялий в золотых доспехах вошёл в комнату Моту. — Пришло время тебе отправиться на войну и пролить кровь за меня, твоего любимого императора!       — Что? — Моту поднялся с кровати, сонно потирая глаза. — Почему это я должен сражаться?       — Да потому что я так хочу! — Скеялий достал меч. — Живо... Пока гулянка в самом разгаре. О, как они любят Скирра! Он сыплет деньгами так же, как я мочусь на законы города. А если любят Скирра, значит любят и меня! — захихикал Скеялий, опираясь на стену.       — Он не обязан идти туда, Скеялий! — зашипела Эзир. — У нас был уговор!       — Закрой. Свою. Пасть, — Скеялий направил клинок меж грудей Эзир. — Или я наконец пронжу твоё ядовитое сердце. Я не хочу, чтобы вы натворили что-то во время моего отсутствия. И тебе, шлюха-еретичка, придется меня слушаться, если хочешь и дальше отравлять всё вокруг!       — Протрезвей! Ты ведёшь себя как животное! — Моту перехватил клинок у Скеялия и ударил его ладонью по щеке. Скеялий ударил в ответ и упал на землю. Морда Моту была гораздо тверже его. — Ты окончательно сошел с ума, Скеялий! Это война просто очередная твоя прихоть!       — Эта война принесет нам процветание и счастье! — лепетал на полу Скеялий, медленно поднимаясь. — Так говорил мой отец и теперь он наконец может мной гордиться! — закричал Скеялий, падая на землю и закрывая лицо руками. — Я истреблю всех, если оно будет нужно! Я... Я бог в конце концов!       — Нет, если Я, — Моту прижал лезвие клинка к шее Скеялия, — остановлю тебя сейчас!       — Ты этого не сделаешь, — Скеялий поднял шею, смотря на Моту с безразличием. — Я знаю. Я создал тебя. Это я позволил Эзир сделать тебя частью высшего сословия! Без меня ты был бы никем. Жалким червём-крестьянином, собирающим вонючую рыбу с другими вонючими рыболовами до самой смерти. И так ты благодаришь своего создателя? Давай, двуличный жрец! — улыбался Скеялий, подставляя шею. — Пролей мою великолепную кровь! Утоли жажду справедливости! Предай меня, докажи, что я прав!       Сузив зрачки, Моту бросил клинок на пол, отвернувшись от Скеялия. Довольный император твёрдо поднялся на ноги, развернув трясущегося от злости Моту и взял его за морду.       — Вот видишь, — засмеялся он. — Без меня ты никто. Ты моя марионетка и сделаешь всё, что я скажу. Но ведь я дал тебе большее, чем кому-либо другому. Я дал тебе свою дружбу, — Скеялий прижался своим лбом ко лбу Моту. — Помни кто сделал тебя таким.       Когда Скеялий ушёл, Моту сидел на кровати, прижимая к себе Эзир. Сердце ящера стучало почти оглушительно. Безумный император в конце концов оказался безумным императором и опасным другом. Благодаря нему Моту действительно вошел в историю, но заканчивать её вот так он не собирался. Даже когда он был далеко от дома, верхом на огромном боевом звере, среди других жрецов, он твердо давал себе клятву, что когда вернется домой, то прекратит эти чудовищные движения, которые творил Скеялий. Ему нужно было обязательно выжить в этой войне. Он не хотел умирать в этом холодном поле, пасть в этой мокрой траве и быть убитым в тумане, которые тигры наслали на армию офидианцев. Ожидание предстоящей битвы, молчание и тяжесть в животе изводили Моту и он был готов молиться, чтобы битва уже началась.       — Ты боишься, брат? — спросил жрец в тёмном одеянии. — Смерть одинаково принимает и жрецов, и солдат, и императоров.       — Я намерен сегодня выжить, — прошипел Моту, сжав в руке клинок. Его хитрый посох здесь не поможет. Моту никогда не пользовался клинком в бою, но наличие изогнутого меча его успокаивало.       Раздался шум, затем резкий свист. Животное издало рев и внутри все качнулись. Моту схватил за поручни и уже хотел посмотреть из палатки на происходящее. Как только он вынул морду раздался оглушительный треск, животное зарычало громче, а затем и вовсе рухнуло.       Моту открыл глаза и обнаружил лишь тьму и сдавленный шум. Выбираясь из пелены черноты, крокодил чувствовал как задыхается, пока наконец не прорезал ткань коротким мечом. Он лежал у спины убитого огромного зверя, в чьей голове торчал острый диск, разрубив череп надвое и застрявший у основания шеи. Офидианский солдат, держащийся за раненный бок, прошел мимо него и остановился, когда копье пронзило ему грудь, после чего тело медленно сползало вниз, пока не упало на траву. Полосатый воин, в черных устрашающих доспехах, вытащил оружие и повертел им в руке, увидев лежачего Моту. Сделав два решительных шага, тигр остановился, когда тяжелая шипастая дубина с хрустом раздробила затылок. Воин Дрруба издал боевой клич и поднял Моту на ноги.       — Благослови меня, жрец! — закричал он, рассекая свою грудь острыми когтями, позволяя крови течь по мощному животу.       — ...Боги видят тебя! — вскрикнул Моту, удивлённый своим словам. — Они...дадут тебе сил и храбрости! Вперед... к победе!       Издав боевой клич во второй раз, воин принялся карабкаться на тушу убитого животного, прыгая оттуда на двух тигров. Моту же поспешил убраться подальше и найти место, где он переждёт бойню. Крокодил был решительно настроен не умирать сегодня. Он видел боевых зверей, в которых стреляли острыми дисками, видел как тигры стреляют из железных бочек туманом, видел как раненные бегут в ужасе, как мучаются и кричат умирающие. Хромая на одну ногу, Моту стремился туда, где было безопасно, опираясь на тушу зверя рукой.       Сверху, с рассеченным плечом и дырой в глазу, удерживая в руке верный изящный клинок, упал тигр, загородив Моту путь. Однако, увидев своего врага, он поднялся на ноги, зарычал и, такой же хромающей походкой, пошёл на Моту. Крокодил неумело отмахивался клинком, пока его противник рассекал воздух, стремящийся к тому, чтобы отрубить голову. Оступившись, тигр упал на колено, и Моту, воспользовавшись моментом, поднял клинок над головой врага, оступился и отрубил ухо воину. Закричав, воин схватил Моту за плечо, однако крокодил толкнул тигра и они оба упали на спину. Хватаясь за копья, насаженные на зверя, Моту отталкивался прочь от тигра, слыша оскорбления и проклятия в свою сторону. Взгляд крокодила упал на Друбба вдалеке, чья платформа была усеяна крутящимися шипами, а сам командующий бил врагов по головам или откидывал их в стороны мощными булавами, громко смеясь. Наблюдая за этим, Моту почувствовал дикую ярость к Дррубу, к его радостям к смерти других, к его неуязвимости перед оружием и уродливому смеху. Мысли крокодила прервал крик тигра, который едва не окончил жизнь жреца.       — Я не хочу драться! — держась за огромную тушу, Моту полз назад. — Отстань от меня! Я не твой враг! Я даже не воин!       Что-то прорычав, тигр снова поднял меч, встал в стойку и медленно пошёл к Моту.       — Ты... умирать... — выдавил из себя тигр. — Твой... сёгун...безумен... — клинок упал из рук тигра и он рухнул на колени. — Он убьёт... моих воинов... мою семью... моих детей... твоих детей... и погуби твою страну.       — Я знаю, — ответил Моту, всё ещё цепляясь рукой за зверя — Я знаю, что он опасен для всех.       — Тогда, — тигр схватил рукоять клинка. — Я убью тебя. Ты все равно...       — Но я хочу убить его! — отчаянно крикнул Моту. — Я хочу выжить, чтобы избавить наши нации от этого червя!       — Ложь! — вымученно крикнул тигр. — Вы все обманщики и лжецы! Пока воины здесь — ваши солдаты грабят мой дом! Подлый отвлекающий манёвр!       — Верь мне! — Моту снова воззвал к самураю. — Он угрожал и моей семье, и у меня не было выбора! Но как только я вернусь туда, клянусь, Скеялий будет мёртв! Даю слово!       — Слово... — рычал тигр, смотря на Моту единственным глазом. — Почему я должен верить носителю чешуи и яда? — кашлянул он, опираясь на меч. — Все твои слова покрыты ядом!       — Потому, что этот яд убьет червя на троне. Мы оба хотим его смерти. Оставь меня в живых, — сердце крокодила, казалось, вот-вот остановится. Тигр, пошевелив единственным ухом, посмотрел на Моту взглядом полным уверенности.       — Если ты меня обманешь - мой дух будет преследовать тебя всю жизнь! — сказал тигр. — Я клянусь тебе в этом!       — Тебе не придётся, — облегченно вздохнул Моту. — Я обещаю.       — Хорошо, незнакомец. А теперь, — он склонил голову. — Убей меня! Я был верным самураем и заслуживаю смерти воина! Окажи мне честь и докажи, что ты держишь слово!       Внутри Моту все замерло. Крокодил колебался долго, наблюдая как тигр не подымает голову.       — Чего же ты ждешь? Смерть будет моим избавлением от ужасной боли! Сделай это или я убью тебя, незнакомец.       — Мое имя, — произнес крокодил, поднимая клинок. — Моту.       — Спасибо, — тигр закрыл единственный глаз.       Воины Скамаля одетые в легкие доспехи, обнаружили раненного Моту рядом с обезглавленным телом. Когда Моту несли в лагерь, один из воинов сказал ему:       — Молодец, жрец. Ты убил их лучшего мечника. Скеялий щедро вознаградит тебя!       — Не сомневаюсь, — хмуро ответил Моту, смотря на холодное синее небо. В горле застрял горький комок досады, горечи, ненависти и боли. За этот короткий миг он испытал самые разные чувства, но сошёлся в одном. Императору осталось недолго.

***

      — Мой план был превосходен, — отмахнулся Скеялий. — Ну... ты же жив, в конце концов, верно? Да и Дрруб не дал бы тебя в обиду. Ой, да сделай морду попроще! — захихикал император, бросив в перевязанного Моту виноградину. — Поверь мне, я бы отправил больше солдат, но город решил, что они понадобятся, если враги нападут на нас, как это сделали мы! — змей раздавил виноградину в своих тонких белых пальцах. — Теперь никто не защитит границы сёгуна. Ох, — взгляд Моту вызвал в нём улыбку, — только не говори, что смерть женщин и детей тебя тревожит! Это же война! — император развёл руками. Что смерть своих воинов, что гибель чужих — какая разница?       — Конечно, мой император, — Моту коварно улыбнулся Скеялию, подавив желание плюнуть в него. — Кто считает жертвы на войне?       — Вот! Ты снова, — довольно прошипел Скеялий. — начинаешь мне нравиться! И за твой риск я отплачу сполна! Но давай для начала дадим понять, что даже победа - не залог сохранности.

***

      Прежде чем войти в город, Скеялий велел боевым машинам обстрелять жилую часть города горящими снарядами. Сопровождаемые хаосом и паникой, волна пожара распространялась по всему жилому району, в то время как Скеялий мирно вошел в город.       — Мой...мой повелитель! — бежал к императору советник, перепачканный в саже, с лицом полным ужаса. — Что происходит? Что делают ваши солдаты?       — А вы не видите сами, советник? Это огни победы! Я вернулся в город как завоеватель, который положил конец целой империи! Что вы так переживаете? У вас еще будет где отстроиться. Там не так сухо и воды будет уходить куда меньше! — похлопав по плечу советника, Скеялий подошел к одному из солдат, шепча ему, — Швырните его в огонь. Не припомню, чтобы он как-нибудь поддержал мою военную кампанию.

***

      Вид горящего города прекрасно открывался со спальни Моту. Пожар продолжался неделю, пока не оставил от района только горящие остатки и обугленные тела. Последние было запрещено убирать, пока Скирр не вошел в район пепелища. Молясь и играя роль богобоязненного жреца, оплакивая чуть ли не каждый сгоревший труп, вызывая у граждан всё большую симпатию. Скеялий и Дрруб готовили новые походы и завоевания, держа город в стальных лапах, цепко схватив за глотку.       — Сегодня, любовь моя, — сказал Моту, надевая робу. — Сегодня все закончится, обещаю тебе.       Ни война, ни пожар, ни обещание падшего тигра была причиной для Моту убить императора. Он обещал самому себе, твёрдо поставил намерение избавиться от будущей угрозы империи.       Эзир взяла Моту за руку, сжимая его большую синюю ладонь.       — Я иду с тобой до конца. Чтобы не случилось, — прошипела змея.

***

      Хлаб и Клаб отдыхали в апартаментах императора, напиваясь вином.       — Ты хорошо дрался, Клаб! — похвалил Хлаб. — Император был доволен и щедро наградил нас! Давай убивать тех, кто ему не нравится? И тем, кто не нравится нам тоже!       — Если вы сейчас же на замолчите, я потребую вашей казни, — ответил Скирр из покоев. — Архиепископу нужен отдых и тишина, а не ваши визги.       — Бе-бе-бе! — передразнил его Хлаб, разложившись на подушках. — Ты зануда! О, гляди Клаб! Кто-то ошивается у дверей! — юркий гладиатор указал на двери. — Эй, — гладиатор прыгнул к дверям. — Уходи или я вырву твои глаза! — посмеялась она, ожидая, что трусливый слуга бросится прочь, но тень не покидала дверей и Хлаб это начало злить.       — Ух, я тебя сейчас! — прыгнула та, готовясь вонзить когти в жертву, но жертвы там не оказалось. — Ха! Прячешься! Он прячется, Клаб! Он пря...       Когда Хлаб замолкла на полуслове, Клаб поднялся и пошел в коридор, ища свою подругу. Стоило черепахе скрыться за коридором, Сит, держа Скорра за руку, вошла в комнату, жадно целуя юношу и падая с ним на подушки, снимая с себя одежду. Шипя и радуясь, Скорр наслаждался любовью с рабыней, сладостно постанывая от блаженства.       — Я велел вам молчать! — крикнул Скирр. — Вы совсем оглохли?       — Брат!? — вскочил Скорр, оттолкнув от себя Сит. — Что ты...       Скирр вышел из покоев и увидел брата с любимой рабыней. Архиепископ пришёл в ярость, набросившись на брата.       — Как ты посмел!? Жалкий выродок! Ты не только оскверняешь мои покои, но и берёшь то, что принадлежит мне!?       — Он угрожал мне ножом, — Сит прикрыла себя руками, отворачиваясь и сжимаясь в комок. — Простите меня, о хозяин! Я была с ним слишком добра и...       — Ложь! — закричал Скорр, задыхаясь — Это... брат мой, она лжёт!       Но Скирр уже накинулся на брата, осыпая его кулаками по голове, вонзая аккуратные когти в плоть и кусая близнеца.       — Ненавидел тебя! Всегда тебя ненавидел! — кричал Скирр. — Вырождение! Тварь!

***

      Идя в ванные, Моту услышал всхлипы на улице. Выглянув из окна, он увидел Клаба, ревущего над телом Хлаб, яростно мыча и ударяя руками о землю. Слуги шептались вокруг, что Хлаб упала сверху и сломала себе шею. Бррака, стоявший среди зевак, кивнул Моту.       — Хорошо, — улыбнулся Моту в ответ, входя в ванные, где его ждал Дрруб. Горячая вода подавалась сверху, стоило купающемуся только дёрнуть за одну из трёх верёвок. Увидев, что Дрруб уже в воде, Моту мысленно отсчитывал.       — Ах, а вот и наш маленький везучий жрец, — Дрруб отполз от края, залезая глубже в воду. — Но знаешь ли, выживать на войне — это тоже в некотором роде искусство! Не знаю где ты сам спрятался или засел, но раз уж ты теперь стоишь передо мной... — похохотал он.       — Почему, Дрруб? Почему тебе так необходимо это? Тебя ведь не берет ни одно оружие. Да ты больший бог, чем Скеялий, — Моту подошел к краю, возмущённо смотря на слизня. Верёвки-рычаги исчезли в потолке. Там наверху готовят особые воды для Дрруба. И совсем скоро верёвки спустят вниз. — Почему ты так наслаждаешься смертью?       — Потому что я люблю смерть! — гордо сказал Дрруб. — Люблю войн! Не надо придумывать ничего сложного, мальчишка! Скеялий дал мне власть, а сам получает поддержку со стороны армии и духовенства! Пока жив кто-то из нас - народ будет слушаться, будет целовать мои ноги, отсасывать член Скеялия и умирать по моему зову! Это будущее, которое я построил сам для себя, Моту. И тебе в нём нет места! Время лживых языков ушло! — слизень расправил руки. — Настал час войны и смерти! — расхохотался он.       — Ничто не может взять меня и ты видел это сам! У меня нет ни единой слабости! Это моё время!       Моту подавил в себе крик. Ему хотелось накричать на мерзкого скользкого ублюдка, но нужно потерпеть. Еще немного. Осталось чуть-чуть.       — Мне было интересно, Дрруб. Как можно убить тебя? — только одна верёвка опустилась вниз, прямо к руке Моту. Дрруб замер, сверля Моту взглядом полный ненависти.       — И тут мне в голову пришла отличная идея. Прощай, бог войны.       Верёвка была опущена и шквал кипятка обрушился на Дрруба, сваривая его заживо. Поднялся вой и крик, брызги полетели в стороны, а тучное тело скрылось под водой. Моту отшатнулся от бассейна, наблюдая как вздымается пар, как вопит Дрруб, пытаясь добраться до края и выползти из бассейна. Когда бултыхание прекратилось, Моту уверенно пошел прочь. Осталось последнее.

***

      — И что интересного может быть в моей комнате? — хмыкнул Скеялий, обнимая Эзир. — Надеюсь, что ты устроишь для меня самую незабываемую оргию, моя дорогая подружка! И наличие вас с Моту просто обязательны! Или я вас обоих отправлю на следующий бой без одежды. Ха! — Скеялий остановился в комнате архиепископа — Ну? И что это?       Близнецы лежали мертвыми на подушках, а рядом с ними стояла Сит, держа в руках его кинжал. Толкнув к близнецам Скеялия, Эзир свистнула и Сит бросила кинжал. Упав, Скеялий увидел как оружие падает рядом с ним.       — Промахнулась! — засмеялся он. — Неплохо, Эзир! Ты, она, я, они - мы будем вместе выглядеть просто прекрасно! Идите ко мне! — он протянул руки, маня девушек к себе — Давайте сожрем их сердца втроем!       Оживлённые крики Скеялия прервал топот: стража, ведомая Моту, вошла в комнату.       — Как я и говорил: здесь кто-то кричал! — Моту указал на близнецов. — Император Скеялий, — указал он на белого змея, — ты арестован за убийство архиепископа, его брата, а так же в многочисленных преступления против империи и всего нашего рода, включая убийство отца и сестёр!       — Ну так арестуйте меня! — поднялся император. — Давайте! Попробуйте запереть в клетке бога, глупцы! Моя сила ослепит вас и взорвет ваши головы, а я буду долго и жадно насиловал ваши мозги, пока не продырявлю их! Я император Офидианской Империи! Я воплощение божества! Лицезрейте! — Скеялий вонзил кинжал себе в живот и вспорол его, доставая внутренности, любуясь ими своими голубыми безумными глазами. — Богу, — прохрипел он, роняя кровь на пол, — не нужно... это... Я... Я воплощение...самой истины... Я лучший из вас! — улыбка застыла на его лице.       — Нет, — мягко сказал Моту, садясь рядом и хватая Скеялия за кишки. — Ты такой же грязный ублюдок как и я, — крокодил резко дёрнул рукой, окончательно прекращая мучительную жизнь императора-бога.

***

      Червь неумолимо двигался дальше, поедая сам себя, сменяя один цикл на другой. Моту прекрасно понял, что никому не под силу изменить его или остановить. Но его можно направить и быть непосредственным участником изменений. Стоя за спиной у императора, синий крокодил наблюдал ликование народа. Новое время, новая эра, новая власть. Может быть, он будет достойным правителем, а может, будет жестокими тираном — время покажет. По крайней мере, Моту будет на шаг впереди, наблюдая из-за императорской спины с противоядием в одной руке и кинжалом в другой.