Тайны старого леса

Воздух пахнет прелой листвой, сырость пропитала лес. Солнце робко выглядывает из-за тучи и рассеивает свои лучи в маленьких дождевых каплях, зависших на кончиках травы и листьев. Сычен идёт по горной тропинке не спеша и вслушивается в дыхание природы. Лес спокоен и безмятежен. Он радостно жужжит шмелями и фырчит юркими пушистыми обитателями где-то в густоте чащи. У Сычена сандалии немного скользят по мокрой земле, а монашеское одеяние пропиталось влагой и заметно потяжелело. Но от этого так хорошо, что хочется в голос смеяться. Особенно после удушливой жары, что была последние две недели. Сычен направляется к холму у западной стороны его горы. Он любит там медитировать и любоваться закатом. Любит подставлять лицо ветру и нежному солнцу. Пожалуй, этот холм входит в пятерку его любимых мест на земле. Монах наконец добирается до небольшой полянки, покрытой травой и диким клевером. С нее открывается чудесный вид на большую долину, сплошь покрытую деревьями и редкими рисовыми полями, рассыпанными вокруг деревни внизу, у подножья. Почти у самого горизонта виднеется тонкая полоска моря, сейчас окрашенная в огненно-рыжий. Сычен садится прямо на мокрую траву, скидывает сандалии и привычно складывает ноги в позу лотоса, руки кладет на колени ладонями вверх. Он закрывает глаза, глубоко вздыхает и понемногу погружается в природу, становится ее неотъемлемой частью. Он сейчас травинка, распрямившаяся оттого, что тяжёлая водная капля наконец соскользнула с кончика, он неловкий жук, который ползет по стволу каштанника и срывается, неуклюже барахтая лапками, он легкий ветер, холодными пальцами оглаживающий макушки деревьев, он переплетённые травяные корни, что жадно впитывают из мокрой земли долгожданную воду. Сычен — гармония, спокойствие и жизнь. Лицо его безмятежно, одежды слегка шевелятся и чернявые прядки выбились из высокого хвоста, неаккуратно падая на лоб и шею. — Так и знал, что ты опять здесь! — раздается звонкое над ухом и Сычен чудом удерживается от того, чтобы не вздрогнуть всем телом. Вся его сосредоточенность только что разбилась с противным звоном, вытягивая из приятного состояния единения с миром. И как бы монах не пытался вернуть обратно этот уровень концентрации, у него ничего не получалось. И он прекрасно знал, что ничего не выйдет, но почему-то раз за разом пытался не реагировать на назойливое присутствие раздражающего элемента. — И интересно же тебе сидеть тут столбом часами, — проворчали рядом. — Ты живой вообще? Сычен почувствовал, как на его бедро нагло улеглась тяжёлая голова, протиснувшись под руку. Он приоткрыл один глаз и увидел довольную мордочку Юты. Он жмурился и потирался кошачьими ушами о сыченову ногу. — Что тебя привело на этот раз? — привычно спросил монах. Он спрашивает это с самой первой их встречи пару месяцев назад у водопада. Сычен тогда только перебрался в этот лес и начал обживать маленький забытый храм в чаще леса. Очень маленький и древний, храм тем не менее был в неплохом состоянии. Монахи, что жили в нем до него, хорошо заботились о нем. А потом отправились странствовать. Сычен тоже странствовал. По правде говоря, он и сейчас вроде как путешествует. Ушел из родного храма, от мудрых глаз учителя, чтобы набраться знаний об окружающем мире, чтобы пропитаться им и тоже однажды стать чьим-то мудрым наставником. Вот только в первый же день, как он остановился на ночлег в маленьком храме с красивой бурой черепицей на крыше, он встретил вот это странное существо. Сычен тогда наблюдал за водой, почти говорил с бурлящим потоком, падающим с обрыва. А потом шагнул в воду маленького каменного бассейна, взобрался на широкий камень, чуть выступающий из воды, и принялся танцевать. Вернее, Сычен по прежнему говорил с водой, читал в голове полагающиеся случаю дхармы, а тело само двигалось в нужном ему ритме. Одеяние быстро промокло, так что Сычен скинул верхнюю часть с плеча, подставляя торс холодным брызгам. В такие моменты Сычен, обычно, полностью погружается в себя и ловит там отголоски чего-то непременно важного, того, что каждый раз ускользает, но вместо разочарования оставляет лишь надежду и светлую радость. В тот раз монах очень быстро почувствовал чьё-то присутствие. Чьё-то неправильное присутствие. Будто кто-то не совсем вписывающийся в этот мир сейчас сидел и наблюдал за ним. Сычен открыл глаза и увидел фигуру человека, вальяжно усевшегося на валуне у реки. Он болтал ногами и щурил глаза на солнце. Рукава шёлковой рубашки были закатаны, солнце отражалось от ее белоснежной ткани и чуть не слепило. Штаны тоже были шёлковые и тоже закатаны, а босые пальцы ног незнакомца иногда касались бурного потока воды внизу. Большой чёрный кошачий хвост лениво бил по камню. Незнакомец почувствовал чужой взгляд и встрепенулся, подтягивая к себе ноги и складывая их по-турецки. Из волос торчком поднялись кошачьи уши, а на лице расползлась улыбка. Оскал. Он помахал Сычену рукой. Монах легко спрыгнул в воду и вышел на берег, выискивая глазами свои сандалии. — Ты был прямо как божество какое-то, монах! — заявил незнакомец, внимательно следящий за тем, как Сычен натягивает сандалии и выжимает края одеяния. — Что привело тебя? — спросил Сычен у незнакомца. Потому что разве может человек спросить что-то иное у лесного духа, изволившего показаться ему, да ещё и в своем истинном облике? С тех пор так и повелось. Первым вопросом Сычена всегда был этот. Вместо приветствия или любого другого восклицания. Сычен просто смотрел на духа спокойными глазами и спрашивал, что его к нему привело. А дух привычно этот вопрос игнорировал и засыпал монаха сотней своих. «А ты путешествуешь?» «Да». «А у нас надолго?» «Не знаю». «А кому ты молишься?» «Никому, я читаю дхармы». «А как тебя зовут, монах? Меня вот Юта!» «Сычен». «А где ты жил раньше? И почему ушёл?» «В Гуанчжоу. Хочу посмотреть». «А сколько тебе лет? Ты такой мелкий!» «20» «А почему ты меня не боишься?» «А должен?» «А зачем ты голову бреешь, у тебя же волосы красивые очень?» «Так удобней». И так постоянно. Каждый день в какой-то момент выскакивал Юта, отвлекал монаха от каких-нибудь дел и заставлял отвечать на его вопросы. Тянул себе внимание, словно капризный ребенок. Сычен из-за него не мог сосредоточиться на утренних ритуалах для духов. Вечно в голову лезли эти его глаза, заглядывающие в лицо внимательно и звонкий голос. Сычен старался игнорировать присутствие назойливого духа и был максимально лаконичен в своих ответах, потому что игнорировать лесных духов, скорее всего, чревато проблемами. Обидчивые они очень. Но уходить дальше странствовать Сычен не спешил. И волосы на голове сбривать перестал. Юта тянется рукой к лицу Сычена, цепляет пальцами выбившуюся прядь у виска. — Они так быстро растут, — говорит. Сычен смотрит, как в закатном свете солнца глаза духа начинают фосфоресцировать желтоватым, позволяя чётко увидеть тонкую полоску вертикального зрачка. Сычен ничего не говорит. — Почему ты не удивился, когда меня увидел в самый первый раз? — это Юта спрашивает тоже практически каждый раз. А Сычен всегда отвечает: — А должен был? Юта нахально потягивается, перебираясь плечами на ноги монаха и затихает. Кажется, дай ему волю и он целиком бы развалился на тёплых коленках, греясь. Сычен смотрит на долину и заходящее солнце. Юта смотрит на Сычена. — Ты неправильный монах, — говорит Юта. Сычен молчит. — Ты совсем один, хотя обычно вы путешествуете по несколько человек. Ты не ходишь в деревню за подаянием, а питаешься рыбой из речки, кореньями и дикой сливой. Ты не удивляешься лесному духу и не боишься его. Однако к ночи всегда возвращаешься в храм… Значит знаешь, что ночью в лесу тебе быть опасно. Почему ты такой? Сычен сидит расслабленно, а внутри натянутой струной бьется тревога. Духи коварны и очень мудры. Их стоит опасаться, но не бояться. Их следует уважать, но не преклоняться. Юта тоже странный для духа. Он не похож на хитрого кицунэ, своими речами доводящего людей до сумасшествия, не похож на тэнгу, кружащего вокруг жертвы и выжидающего момент для нападения, не похож на забавного толстяка-тануки. Он скорее похож на любопытного ребенка. Который очень непосредственно и безрассудно бросился к тому, что интересно, забыв спросить у взрослых, можно ли так делать. А так делать точно нельзя. Потому что духи и люди пересекаются редко, а ладят друг с другом ещё реже. Но вот он здесь, вертится надоедливым волчком и никак не угомонится. — Эй! — Сычена легко бьют по коленке. — Я тебе вопрос задал вообще-то! — Да, мне идти уже пора. Извини, — Сычен не хочет скидывать с коленей духа прямо на мокрую траву. Но тот не шевелится, будто не слышал намека в словах монаха. — Юта, слезь с меня, пожалуйста. — Не хочу, — говорит и улыбается так широко, что видно острия длинных клыков. — Мне надо в храм. И если ты сейчас не слезешь, я буду вынужден тебя скинуть, — ровным голосом говорит Сычен. — И не боишься, что я тебя за такое, скажем, съем? — Не боюсь, — и Сычен совсем не врет. Он не может это никак обосновать, но страха перед этим духом он не испытывает никакого. Даже наоборот, кажется, что если он рядом, можно не бояться вообще ничего. Даже самых страшных демонов внутри себя. И это очень странное чувство, ведь, Юта наверняка очень сильный и старый дух. Только такие могут принимать человеческую или человекоподобную форму. — Посиди со мной ещё немного, я тебя потом проведу, — говорит Юта. — Обещаешь? — Обещаю. И Сычен остается на месте, смотрит, как солнце заплывает в горящую морскую полоску, с правого краю прикрываясь горой. Ёкаи не могут нарушать обещания. Юта его проводит до храма. Они сидят в тишине и наблюдают, как небо темнеет, как его заливает тёмно-фиолетовыми чернилами, а затем чёрной тушью. Там, в кристально-мрачной вышине зажигаются маленькие небесные лампочки. — Говорят, в больших городах звезд не видно, — тихо говорит Юта, вытягивая руку, будто пытаясь дотронуться до неба. — Не видно, — подтверждает Сычен. — Там вообще ничего не видно. Ни людей, ни чувств, ни природы, ни разума. Ничего. — Тебе там так не понравилось? — Знаешь, в больших городах людей больше, чем деревьев в этом лесу. Но там мне было куда более одиноко, чем здесь. — Ты такой разговорчивый сегодня, монах, — Юта довольно жмурится и жёлтые фонари его глаз превращаются в улыбчивые полумесяцы. — И правда. — Так зачем ты часами сидишь на этом холме? — Я слушаю. — Что слушаешь? — Все. — Что все? Сычен глубоко вздохнул прохладный вечерний воздух, гася нарастающее раздражение. Рядом с этим духом неомрачённые дхармы монаха совсем выходят из под контроля и бушуют взволнованным морем. Это неправильно. Неправильно, когда высокие волны там, где должна быть чистая, зеркальная гладь. Сычен помолчал ещё с минуту и наконец сказал: — Давай ты тоже попробуешь немного помолчать и послушать? Это проще самому понять, чем с моих объяснений, — Сычен совсем не был уверен, что дух может так же погрузиться в природу. Хотя бы потому что это его естественное состояние. Он един с окружающим миром, что бы он ни делал, его существование цепляет и ещё несколько миров и все гармонично сочетаются в его бытии. Но вдруг… — И что я должен делать? — спросил Юта, вытягивая руки над головой и снова потягиваясь. Хвост с силой ударил о землю, с глухим звуком приминая траву. — Закрой глаза, — жёлтые фонари погасли. — Вдохни глубоко, — точёные ноздри затрепетали, втягивая ароматы леса и ночи. — Почувствуй себя, каждую частичку своего существа, — Юта замер. — Слушай, — сказал наконец Сычен и тоже прикрыл глаза, ныряя в излюбленное состояние гармонии. Монах не заметил, как его рука произвольно и совершенно естественно легла на голову духа, а пальцы стали легко перебирать волосы и поглаживать мягкую шерсть на кошачьих ушах. Не заметил он, как от этого распахнулись жёлтые глаза, как в них зрачок затопил радужку. Юта напрягся и совершенно потерял концентрацию. Хотелось замурлыкать и бесформенной кляксой растечься у ног монаха. Он все силы тратил на то, чтобы не заскулить от восторга. Дух хотел, чтобы все это поскорее закончилось, потому что это похоже на пытку. Дух хотел, чтобы все это длилось вечность, потому что пытка уж очень сладка. Этот человек вообще действует на него совсем не так, как люди должны действовать на ёкаев. Обычно люди Юту раздражают, заставляют прятаться в чаще или вовсе прогонять их. Слишком самодовольные, уверенные, что знают все на свете. Ходят со своими коробочками железными, что-то пальцами в них роют. Юте вообще-то одной мысли достаточно, чтобы сломать такую коробочку, телефон. Ему немногим больше сил надо и для того, чтобы сбросить с неба те железки, что летают меж звезд. Обзор только прикрывают и фонят своими сигналами, сбивая ему движение энергии. Тэён только не позволяет. Говорит, нельзя так. Говорит, не убивай людей. Хорошие они, говорит. И сам помогает заплутавшим в лесу идиотам, вылавливает из реки утопленников. Вот это совсем глупость по мнению Юты. Они же сами в речку полезли? Сами. Сами виноваты, получается? Сами. Ну и что, что дети. Ну и что, что не знали. Сами виноваты и нечего с ними нянчиться. Но Тэён нянчится, будто у него других забот нет. А Юта не перечит и даже понуро слушается. Потому что с ним Тэён тоже когда-то нянчился. Когда его маленького бросили в этом самом лесу. Когда мама сказала, что не может больше его прятать и что пусть живет среди животных, раз сам наполовину зверь. А Юта наполовину духом был. И Тэён его подобрал и вырастил. Юта иногда думает, что этот несносный цуру решил себе детский сад завести. Все ему спасти кого-то хочется. Даже сейчас у журавля дома живет четыре раздражающих бесенка совершенно непонятной породы. Не то кицунэ, не то инугами. В общем, Тэён всегда говорил, что людей трогать нельзя и вообще лучше им на глаза не показываться. И Юта был с ним вполне солидарен. Контактировать с людьми совсем не хотелось. А потом он увидел танцующее у водопада чудо. На мокром камне тонкими, босыми ногами проворно переступала ногами гибкая фигура. В свете солнца золотистая кожа блестела, туманная водная дымка водопада создавала сверкающий, радужный ореол вокруг камня, делая его похожим на волшебный пьедестал. А на пьедестале кружилось, перетекало, меняло форму и изгибалось в немыслимых позах какое-то божество. Настолько прекрасное, что глаз оторвать от него было невозможно. Юта подошёл ближе и прислушался. Человек. Даже за шумом воды было слышно заполошенное биение живого, человеческого сердца. По-хорошему, после этого осознания Юта должен бы был тихонько смыться в лес и никогда не вспоминать об этой встрече. Но что-то заставило его остаться на месте и даже заговорить с человеком, когда тот его наконец заметил и выбрался на берег. Что-то Юту в нём манило, заставляло раз за разом приходить и доставать с вопросами. Духу хотелось быть близко-близко к этому человеку, постоянно тереться о его ноги, словно он какой-то домашний кот. И эти желания были странными. Но все мысли вышибало напрочь, стоило увидеть сквозь ветви яркую рыжую ткань одежды монаха. Он всегда двигался плавно и легко. Почти бесшумно и совершенно удивительно для человека. Юта даже иногда задумывался, кто из них кот. А ещё про монаха хотелось все узнать. Все его мысли, страхи, надежды и просто истории. Хотелось понять его. А ещё Юта всегда чувствовал, если Сычен радуется. И это тоже странно, потому что нэкомата, духи-коты, коим он наполовину являлся, никогда не обладали даром к эмпатии. Но вот поди ж ты. Монаха Юта чувствует почти как себя. Например вот сейчас, сидя на холме и перебирая его волосы, Сычен радуется. Юта видит лёгкую улыбку в уголках его губ. Очень хочется коснуться этой улыбки. Настолько, что кончики пальцев покалывает. Но Юта по-прежнему боится пошевелиться, потому что знает, стоит ему сделать хоть одно движение, как по телу покатится жалкая сладкая дрожь удовольствия. Ну точно как домашний. Сычен внезапно глаза открывает, моргает пару раз, видя жёлтые фонари и говорит: — Так и знал. — Что? — спрашивает Юта и чуть не шипит разочарованно, когда рука с его головы пропадает. — Что ты не слушаешь. — Я зато смотрю. — Пойдём может уже? У меня ноги затекают. Юта не хочет никуда идти. Но делать больно Сычену не хочет ещё больше. Так что он встает и помогает следом встать монаху. Дергает его за руку и тот от неожиданности впечатывается в Юту всем телом. Они замирают. Юта тянет воздух носом, совершенно дуреет от запаха сандаловых благовоний и лёгкой нотки магнолии. Сычен как-то резко дёргается и выбирается из объятий духа. — Пошли, что ли, — говорит Сычен и первым направляется с поляны. — Подожди, темно же! Юта бежит следом, на ходу создает в руке синеватый призрачный огонек. А монах совсем не по-монашески чертыхается, вспомнив про сандалии, но потом плюет на них. Завтра заберет. А сейчас в храм. Юта хватает Сычена за руку как раз в тот момент, как тот оступается и чуть не летит кубарем по отвесному склону вдоль тропинки. Дух пускает огонек лететь перед ними бледным светляком. Руку монаха все так же крепко сжимает, только переползает пальцами от запястья к ладони. В голубоватом свете огня, лес кажется совсем потусторонним и пугающим. Деревья выныривают из темноты бледными тенями и медленно проплывают, склоняя свои спутанные ветви над головой, словно тянутся и не могут ухватиться за путников. Тихие шорохи отовсюду слышатся угрожающим рычанием и то и дело меж деревьев мелькают чьи-то глаза или бледный силуэт. Сычен жмется ближе к духу и цепляется за его руку крепко. Юта ухмыляется. Человек такой хрупкий и слабый. Хочется его от всего-всего оградить. Монаха потряхивает, руки ощутимо дрожат и практически деревенеют от страха. Юте это совсем не нравится. Он останавливается и за плечи поворачивает Сычена к себе лицом. Бледная синяя маска на красивом лице и перепуганные чёрные глаза. Юта смотрит на то, как в этих глазах отражается его собственный огонек и думает, что ничего прекрасней в жизни не видел. — Не бойся, — почему-то шепчет Юта. — Пока я здесь, с тобой ничего не случится. Я не позволю. Слышишь? Сычен отрывисто кивает, кусает губы и заламывает брови с жалостным «да». У Юты сердце разрывает от чего-то. Такое нестерпимо сильное желание, чтобы этот маленький тёплый человек перестал дрожать, чтобы ему было спокойно и хорошо, чтобы любоваться его красивыми лучистыми глазами и почти незаметной улыбкой. Как же это называется? И что нужно сделать, чтобы сердце перестало так нещадно кромсать под ребрами. — Прости, — шепчет Сычен и со всхлипом утыкается Юте в ключицы, будто пытаясь спрятаться. Дух обхватывает руками маленького человека и гладит по спине, хвостом обвивает ногу. Человек комкает в руках шёлк его рубашки и понемногу перестает дрожать. А потом Сычен поднимает голову и вглядывается в мерцающие золотом глаза духа. — У тебя глаза, как луна, — выдыхает монах. — Такие прекрасные… Нежность. Это чувство называется нежность. Юта смотрит на трогательно приоткрытый рот Сычена, на откровенно залипающие в его собственных глаза, на тонкий нос и бледную кожу. Смотрит и понимает, что в нем нежности к этому существу через край, что надо её куда-то деть, как-то развеять, потому что иначе он рассыплется на миллион маленьких осколков прямо здесь и сейчас. Юта целует осторожно, спрашивая разрешения у дрожащих в предвкушении и неуверенности губ монаха. Он легко прихватывает губы Сычена своими и тут же отпускает, отпечатывая лёгкий поцелуй в самом уголке. Мимолетным, теплым касанием проходится губами по щеке, скуле, к виску. Словно бабочка крылом мазнула. Сычен выдыхает рвано и жмётся ближе, обхватывая спину Юты тонкими руками. Дух улыбается ему в висок, а когда Сычен поднимает голову выше чмокает в самый кончик носа. Монах закрывает свои невозможные глаза и робко тянется губами навстречу, а потом чувствует, как все мысли вышибает из головы от прикосновения чужого языка к его губам, от того, как тот легко и нагло проскальзывает в рот, заставляя потеряться в ощущениях и задохнуться. Тёплый, мокрый и шершавый язык на нёбе, у его языка, снова у губ. Сычен забывает, что на ногах нужно стоять, потому что коленки подгибаются, а по позвоночнику ползут мурашки. Он цепляется за плечи духа, но земля, кажется все равно уходит из-под ног. Дух отстраняется и заглядывает в лицо монаха. У того щёки горят. В полумраке не видно, но Юта буквально чувствует, как этот жар доходит до его собственного лица, обжигая. Сычен приоткрывает мутные глаза и облизывает губы, осоловело всматриваясь в гипнотические вертикальные зрачки. А Юта снова прижимает его к себе и утыкается носом в чёрную макушку. Нежность все равно топит. Её будто ещё больше стало. Только от нее уже не больно, а наоборот до абсурдного хорошо. Хорошо, что его маленький человек больше не дрожит от страха. Хорошо, что он доверчиво прижимается и сопит в шею. Хорошо, что его можно гладить по спине и сжимать в объятиях. — Ну что, пойдем дальше? — говорит Юта через вечность. Сычен неохотно отлипает от его шеи и заторможенно кивает. — Не страшно больше? Сычен мотает головой. Юта обнимает своего человека за талию и крепко прижимает к себе. Они идут к храму молча и уютно. Огонек послушно освещает их путь и совсем непонятно, когда он закончится, ведь вокруг кромешная тьма, а их маленький мир замкнулся в дрожащем свете призрачного огонька.