Paint your love across his chest

Магнус вспомнил слова Катарины, сказанные много лет назад, только ночью. Одной гадкой сырой ночью, когда небо было ясным, но вода с земли ещё полностью не испарилась. Он подскочил на кровати, как после кошмара и в ужасе распахнул глаза, понимая, что уже может быть поздно.

***

      — Алек, что происходит? — настырно допрашивает брата Изабель, сидя напротив него в кабинете. Тот сидит за столом главы Института, уткнувшись в планшет, и изо всех сил пытается сделать крупную дрожь менее заметной. Иззи пронзительно смотрит прямо на него, скользя по всему телу одновременно обеспокоенным и изучающим взглядом.       — Ты мешаешь мне работать – вот, что происходит. Из, у тебя есть задание. Пожалуйста, возьми Джейса и отправляйся на поиски Моргенштерна.       — Алек...       — Это приказ. Иззи грациозно поднимается с кресла и выходит из кабинета, громко хлопнув за собой дверью. Алек, небрежно опустив гаджет на стол, откидывается на спинку стула, прикрывая глаза. Он чувствует себя ужасно. Как если бы его грудную клетку раздробил какой-то демон. Изнутри. И затем нанёс иратце прямо на сердце. Жжёт, но не помогает. Сработала бы эта руна на живом открытом сердце? Кажется, такой практики среди нефилимов ещё не было. Алеку кажется, что он теряет нить, связывающую его с реальностью, каждые десять минут. Просто проваливается в никуда, видя перед собой чёрные пятна и расплывчатую обстановку кабинета. Это не было хорошим знаком. Через пару дней, когда вся нежить покидает Институт после собрания, Алек теряет сознание прямо возле дверей своей комнаты. К счастью (или нет), этого никто не видит. Сколько в таком состоянии он пробыл, сказать трудно. Он сам видит впереди только пустоту. Оглушающую тёмную пустоту. Без единого звука, без единого проблеска света. Если бы у Алека спросили, каково это – умирать, он бы ответил, что это пусто, бесшумно и немного обречённо. А ещё очень больно. Как если сжать сердце и выдернуть каким-то образом через две пары рёбер так, что те заскрипят, если не сломаются. Алек не знает, как чувствуется отсутствие сердца в груди, но он посмеет предположить, что именно так. Жжется. Дробится. Кровоточит. Все вместе, помноженное само на себя трижды. Он запирается в своей комнате, сжимает одной рукой сокращающееся в странном спазме горло, а второй пытается достать телефон из кармана брюк. Потому что это совсем не смешно. Он чувствует, как смерть дышит чётко в спину, а уйти, даже не попрощавшись с ним, будет неправильно. Но он молчит. Не поднимает трубку уже который день, говорит через уста Королевы, и это с размаху бьет как хлыстом по всем частям тела сразу. Алек уже не дышит, когда резко отпускает. Это страшное чувство просто уходит, возвращая нормальное сердцебиение и устойчивое дыхание. Будто ничего не случилось. Только мозг отчаянно пытается понять, что только что произошло и как получилось избежать смерти. Могут ли нефилимы болеть? Есть ли у них болезни вроде рака примитивных? Те, которые неизлечимы. Потому что Алек о таких не знает. А умирать он не хочет; не хочет оставлять семью, друзей и Магнуса, в отношениях с которым он ещё не поставил точку. Никогда не сможет поставить. Будет бесконечно биться лбом о стену, но не поставит. Вечером, когда вся семья сидит за обеденным столом, его снова накрывает. Совершенно не по-детски. Алек теряет способность видеть и просто замирает, парализованный то ли от шока, то ли от боли, если не от всего и сразу; на заднем фоне слышен смех сестры и странное непонимание в словах Джейса. Сердце словно пробивается сквозь грудную клетку и выпрыгивает из своего уж очень длительного заточения, отправляясь изучать мир самостоятельно. Горит в том месте невыносимо. Кажется, это замечает семья, потому что голосов внезапно становится много и звучат они очень громко. Алек пытается отмахнуться от них, но не может, через секунду закладывает уши и перекрывает горло. Он попадает в вакуум, в котором и прессует, и тянет во все четыре одновременно. Там и больно до помутнения, и пусто до безразличия. Если бы у Алека спросили, какого это – сходить с ума, он бы сказал, что это как разрываться на молекулы. Абсолютно каждая секунда тянется как год, две минуты уже сойдут за десяток или несколько, будто в аду. Там время идёт медленнее; тянется, как плавленый сыр из микроволновки на кухне лофта в Бруклине или жвачка со вкусом морозной вишни из кармана Верховного мага всё того же Бруклина. Алека складывает пополам, потом растягивает будто на колесовании в средневековье, разве что только не слышно хруста костей. Мариза стойко держит за плечи кричащую Изабель, пока Джейс пытается дозвониться до Магнуса. «Вы позвонили Верховному магу Бруклина. Оставьте сообщение, которое я всё равно не буду слушать.» «Вы позвонили...»       — Он не отвечает, — рычит Джейс, с силой запуская телефон в стену. Тот грудой ненужного металла падает на пол. Эрондейл ничего не чувствует. Абсолютно. Ни одного изменения, ни одного сдвига. Его парабатай-руна периодически бледнеет, потом возвращает нормальный цвет, и так по кругу. Без чувств, без подсказок и намёков. Как если бы Алек умер, а он бы даже не дёрнулся.       — Мы должны сделать что-то! — кричит Иззи, падая на кровать рядом с братом. Того бросает в дрожь через разные промежутки времени и выгибает на кровати так сильно, что даже Джейс не сдерживает слез.       — Нам нужен портал.       — Клэри нет в Институте. Как мы-       — Магнус... Магнус-Магнус-Магнус, — невпопад бормочет Алек, глазные яблоки под веками сходят с ума, вращаясь с немыслимой скоростью. Иззи сжимает в руках его пропитавшуюся потом футболку, моля всех богов о помощи в эту самую гребаную секунду, Джейс достаёт стило, когда в углу комнаты открывается портал. Оттуда вылетает Магнус и застывает на месте, едва не падая на колени. Он стоит лишь в одних пижамных штанах, босой и без макияжа. Его дёргает одновременно с Алеком, и он за долю секунды подлетает к кровати. Ошарашенную Иззи безболезненно роняет на пол невидимая сила, а затем перемещает её к ногам не менее пораженного Джейса. Магнус опускается прямо на Алека, зажимает свои руки между их телами; вокруг образуется почти незаметная сфера, слегка потрескивая синими огоньками магии. Через секунду неполное семейство Лайтвуд оказывается по другую сторону двери, перед спальней Алека в полном непонимании происходящего. Магнус не чувствует на щеках собственные слезы. Он пускает красные неровные линии света, словно нити, через грудь Александра, и губами шепчет очень быстро что-то до смеха понятное, но именно сейчас что-то очень сложное и будто сломанное. Тело нефилима спокойно, они оба лежат неподвижно, только у Алека глаза по-прежнему закрыты, а Магнус держит их открытыми из последних сил. Бегут секунды, обращаясь в минуты. Если упрямо и долго смотреть, можно разобрать слова, срывающиеся с губ мага с хаотичными неуместными паузами. «Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, моё сердце бьется только для тебя. Я дышу только для тебя, вся моя жизнь для тебя и о тебе, Александр. Вся моя жизнь, вся моя любовь всегда была только для тебя даже до твоего рождения. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя» Они лежат так очень долго, не шевеля даже пальцами. Магнус неотрывно смотрит на лицо Алека, боясь пропустить даже один мелкий вдох. Он дышит. Он ещё дышит. Он продолжает дышать. Всё хорошо. Алек дышит. А потом открывает глаза, Магнус не выдерживает, и закрывает свои в молчаливой внутренней истерике где-то прямо над сердцем, между горлом и лёгкими. Триста лет, а ума никакого. Даже трехлетний малыш умнее Верховного Мага Бруклина. А три и триста разница немного много большая. Магнус настолько сильно ненавидит себя сейчас, что это очень трудно сложить в слова. Он настолько облажался, что сейчас бы уйти и пожелать Алеку найти кого-то получше. Но они связаны. Связаны так прочно, что сломает только смерть, и это тоже маловероятно. Связаны настолько, что сгоришь живьём, если сглупишь. Сгорит кожа, мышцы, потом останутся только косточки, и те сгорят совсем скоро. Магнус самолично поджег брёвна под Алеком, перед этим вылив канистру бензина туда же. И едва успел их потушить, запоздало одумавшись. Было близко. Было очень близко и опасно к тому, чтобы разрушить жизнь так легко, как карточный домик дуновением ветра. За секунду потерять смысл жизни нужно уметь изловчиться. Даже Верховному магу Бруклина.       — Магнус? Магнус позорно молчит, сжимая алекову футболку также сильно, как Изабель несколько минут назад. Миллиарда извинений будет недостаточно. Никогда не будет такого количества, чтобы достаточно. Даже за всю жизнь Магнуса, перемноженную саму на себя сотню раз. Он испортил нефилима за пару месяцев. Магнус стал для Александра непонятным нечистым ангелом (на это сорвавшееся однажды с губ нефилима откровение Магнус только громко хмыкнул) с грязной кровью, оно тогда и понятно, почему всё выходит так криво-косо. Ангел и демон – вечная борьба без выходца-победителя. Это бесконечная война или поражение обоих; это букет эмоций настолько сильный, что радиус действия уничтожит всю планету, погубив и своих носителей тоже. Алек немного приходит в себя и обнимает Магнуса так сильно, что тот выпускает весь воздух из лёгких и даже не думает делать нужный вдох кислорода для нормального функционирования дыхательной системы. Если Алек его душит, он заслужил, это правильно. Но Алек выдыхает тихое «я скучал», и Магнус не понимает, проклятие это или благословение. Алек целует его во взлохмаченные волосы, и Магнус жмурится так сильно, что видит все восемь планет солнечной системы и триллион звёзд там же, потому что не заслужил; знает, что не заслужил. Алек даже после ада обнимает его и привычно скользит раскрытой пятерней по смуглой спине. Он спасение или наказание? Или вместе и сразу, чтобы взорваться? Магнус не убирает руки с его груди, он осторожно складывает их лодочкой ладонями вниз и посылает в голову Алека свой тихий шёпот, услышав который, Лайтвуд слабо улыбается и чувствует бешеную усталость – он даже не мог спать нормально с того дня, как они разбились. Треснули, мысленно исправляет себя Алек с ноткой горечи. Всего лишь ноткой, потому что всё хорошо. Теперь всё хорошо. Магнус чувствует их связь настолько крепко, что готов никогда больше не отходить от этого ангела. Потому что Алек – дом. Это синонимы. Это одно и то же. Магнус никогда больше не уйдёт. Останется здесь до последнего вздоха того, кто лежит прямо под ним. Останется, чтобы немногим позже взорваться.