Интонации

      В лёгкие изнутри вонзились когтями, раздирая на лоскуты, и с каждым очередным рваным, всё более мелким вдохом, на языке осадком скапливался металлический привкус, когда вместо желанного воздуха глотку заполняла ледяная вода. Руки и ноги ломило от холода, завладевшего телом, тянущего одним стремительным огромным балластом на дно. Чем глубже его уносило, тем ярче Чимин видел в пронзающих темную гладь воды острых бликах солнца багряное пятно, шлейфом тянущееся от его груди до водной поверхности. Ледяные иглы впивались в три глубокие саднящие царапины, рваными полосами ведомые от левой ключицы до живота, заставляли каменеть позвоночник. Но плевать Чимин хотел на сковавшее его ледяное оцепенение - истинный холод застыл в глазах. В горящих глазах собственной смерти, что он увидел. Сквозь нарастающий гул и туман в голове просочился звук падения чего-то тяжёлого в воду. Кончиками пальцев уже достал дна, чуть сжав и всколыхнув грязный песок, осевший на ресницах и сухих, в трещинках, губах. Лёгкая рябь, ставшая почти незаметной, коснулась его щеки, заставляя потянуться взглядом к свету. В воде всё происходило медленее. Должно быть, секунды текли как часы, иначе Чимин не мог сказать, почему всё ещё жив. Хотя может уже и нет, и это лишь подсознание пытается его обмануть, рисуя мутные линии жизни и вбивая их в пульс на запястье, что, кажется, уже совсем не достигает сердца. Была ли это вечность прежде чем чужие руки крепко обхватили его в кольцо вокруг торса и резко дёрнули наверх - к свету, который в остекляневших глазах был смазан чернотой мелькающих пятнистых дорожек. Его тянули наверх, и память возвращалась в полном хронологическом беспорядке, словно металась из стороны в сторону и не хотела оседать на подкорке сознания. Он помнил урывками, помнил кучами и думал вязко, словно пробивая гибкую стену - звук, с которым чужие когти рвали на нём кожу; утробный рык, словно тварь эта только что выбралась из преисподней; мелькнувшую сталь волчьх зубов, сдавливавших артерии на горле; и острый, ревнивый взгляд, заточённый в почти прозрачную, светло-голубую радужку, что никак не мог принадлежать человеку. Чимин помнил искрящиеся блики полуденного солнца, теряющиеся в густо-чёрной волчьей шерсти и стойкий, обволакивающий чутьё горьковатый кофейный запах, противным зудом отдающимся в носу. И боль, врезающуюся в вены и пронзающую нутро. Когда его вытащили на поверхность, воздух показался чем-то чужеродным, но безумно желанным. Жадно хватая ртом воздух, Чимин откинул голову на плечо человека, которому теперь был обязан жизнью и уткнулся носом в бледную шею, чувствуя, как постепенно тяжелеют веки. Собственное тело казалось неподъёмным. Нега растеклась по телу огненными волнами, когда Чимин повёл носом и слегка втянул приятный аромат, спутавшийся с воздухом в успокаивающий купол, постепенно пленяющий сознание.

***

      Если вы спросите Чон Чонгука о том, как в столь раннем возрасте ему удалось распустить крылья своей эры и покрыть ими некогда великое королевство, обращая его яркие солнечные дни в одну длинную душную мрачную ночь, он без преувеличения мог бы сказать, что является самым-самым-самым большим любимчиком тётушки Фортуны. Кто из них был чьей правой рукой можно было бы спорить вечно. Эта эксцентричная, хитрая дамочка бок о бок тёрлась рядом с Чонгуком: настойчиво дёргала за рукав его белоснежной рубахи и капризно дула губы, если её долго оставляли без внимания; склонившись над плечом молодого господина кокетливо нашёптывала на ухо как всё более изощрённее вогнать свою вострую булавку в чью-либо судьбу, прижать посильнее и с исследовательским интересом наблюдать, как бедняжка, трепыхаясь в агонии, гнёт и рвёт свои крылышки. Чон Чонгук не умел себе отказывать в удовольствиях и извращениях, что для него, по сути, были синонимичны. Однако иронично качал головой на собственные прихоти, искренне недоумевая, за какие заслуги в прошлом ему было уготовано такое вкуснейшее настоящее. Наверняка, он был каким-то народным героем или спас кого-то от ужасной смерти. Единственное, к чему он относился с абсолютной ответственностью и уважением была забота о его стае. С рождения хилый и болезненный альфа с годами становился всё сильнее, мужественнее и привлекательнее. Непризнанный королём он был брезгливо назван "поддельным" и "бракованным" за счёт своей волчьей сущности. Мать, любимо-нелюбимая женщина владыки, во время кровавой войны стала трофеем одного из важаков главенствующих кланов, похищенная в одну из прекрасных лунных ночей в леса сородичами главаря. Несколько полных тоски и отчаянья месяцев миновали, пока король в наступившем затишье не оставлял надежд отыскать жену и, когда ему это удалось, оказалось, что его королева понесла от мерзкого волка, посмевшего позариться на чужое. Король честно пытался задушить в себе чувство омерзения и предубеждения, что росли в нём с каждым днём, но в день родов - последний счастливый день Его Величества - королева не вынесла всепоглощающей энергии своего дитя и, отдав ему свои последние жизненные силы, скончалась, как только в королевских покоях раздался первый душераздирающий крик младенца. Король так и не смог простить убийцу, остановившего сердце его жены, поэтому приказал отнести ребёнка в дальнее крыло замка и оставить на попечение слуг. Однако долго мальчику в отчем доме пробыть не светило. Спустя несколько недель, когда ребёнок слегка окреп, волки начали бродить вокруг двоцовых стен - вожак хотел получить своего волчонка в стаю. Губы короля расплывались в кровожадной насмешке каждый раз, когда он с балкона своей комнаты вечерами под пение сверчков и неяркое сияние звёзд всматривался в верхушки высоких елей, чувствуя, как злобный, горячий взгляд пронзает насквозь тело и обдаёт холодом душу. Не-ет, просто так он ничего этому поганцу не отдаст. Пускай дерёт на себе шерсть и срывает в вое глотку - ни черта он не получит за так. И без того слишком много уже было отдано. Маленькому альфе с каждым днём становилось всё хуже. Волчий инстинкт чувствовал рядом родную кровь, но от невозможности оказаться в том месте, где его ждут, под надзором тех, кто принимает и любит, Чонгук плакал всё громче, отказывался от еды и ласки не тех рук, близости не той души. Старший волк выжидал ещё месяц, прежде чем получить от наглого короля бесчеловечное, но справедливое предложение - обменять свою жизнь на жизнь волчонка. Понимая, что его сын такими темпами вскоре может отправиться вслед за своей матерью, альфа согласился на обмен, оставляя отныне стаю не на произвол судьбы, а в руки собственного сына, которому спустя несколько часов предстояло стать сиротой. Последним желанием величественного волка перед боем, любым исходом которого была смерть, было прежде позволить его сородичам мирно отойти на свою территорию вместе с ребёнком. Лишённый полноценного, полного ребячеств детства, Чонгук рос под тяжким бременем ответственности за свою стаю и учился во всём быть лидером от рождения. Уступить кому-либо в чём бы то ни было хотя бы раз означало потерять заработанный кровью авторитет. За время его взросления несколько особо недовольных волков всё же взбунтовались, а после лежали с перегрызанными глотками в ногах Чонгука, стряхивающего с рук дорожки тёплой крови. Королевство цвело и пахло целых пятнадцать лет, пока через день после того, как Чонгук впервые в жизни испытал гон, превративший его в настоящего альфу и закрепивший за ним стойкий кофейный след, не ступил на неровно уложенную камнями дорожку. Не ожидавший мести старый король пробил тревогу и воззвал к армии, но обнаружил, что добрая половина его верных солдат была раскромсана в клочья, а другая часть с дрожащими коленками пала в страхе перед новым Вожаком. Среди людей говорили, что альфа вонзился своими когтями королю в грудь, подвесив его так болтаться над балконом, а затем живьём выдрал сердце из его груди. Говорили, что это Ад испустил вопль, когда пожилой король вскричал в небеса от боли... ...Вот почему, если вы спросите Чон Чонгука о том, как ему в столь раннем возрасте удалось стать правителем огромного королевства, он ответит, что ему во всех делах сопутствует удача; к чему другим отдавать в руки козыри против себя?.. Вот почему, когда за спиной своего наставника и альфы Хосока, спустя месяцы скитаний по чужим кланам Чонгук видит испуганно жмущегося Пак Чимина, привезённого специально для него, Чона, в качестве дара от другого вожака, парень, завороженный очарованием омеги, готов был самостоятельно вручить ему эти самые козыри, а заодно и поводок. Потому что Чон Чонгук в тот промозглый осенний вечер подсел на Пак Чимина. И вот почему Пак Чимин считал Чон Чонгука своей смертью. Ибо Чимин уже был обещан другому альфе. Ибо у него уже не было места на запястье для нового имени. Там уже красовалось витиеватое "Мин Юнги".