По лезвию

Ацуши и Дазай часто ссорятся. Со стороны их отношения кажутся Чуе наигранными, слишком неумелыми, но этого никто, кажется, не замечает. Они все также смотрят друг на друга нежно, томно и как-они-только-еще-не-смотрят-друг-на-друга, но это уже не то. Чувствуется в атмосфере, в тишине, повисающей, стоит только заговорить на другие темы помимо работы. Их связывает все меньше, что не приводит ни к чему хорошему.

***

Было раннее утро, и едва уловимый аромат свежести витал в воздухе, заставляя дышать полной грудью, наслаждаяясь чистым небом и пустыми улицами города. Открыты были лишь несколько магазинчиков, а потому прохожих почти не было. Кто же станет в такую рань выходить на улицу только ради самой прогулки? А потому Накахара мог спокойно пройтись по узким улочкам Йокогамы перед тем как направиться в большой парк в центре города. Осень сейчас завладела природой, и рыжий несколько раз подскальзывался, оступался в грязи и мокрых листьях, так схожих с цветом его волос. Бурча ругательства себе под нос, он все же прямо продолжал идти дальше. Накахара ведь пообещал Ацуши что придет, и обещание свое был намерен сдержать даже ценой испачканных в земле брюках и хлюпающей обуви. А вот и статуя. Она возвышается в центре парка, и это почему-то принято считать символом города. Красивая, стоит прийти сюда хотя бы для того, чтобы полюбоваться ею. Высеченная из камня девушка приветливо улыбается. Ее неживые глаза пронзают Чую насквозь, она будто бы внимательно рассматривает, проверяя, чисты ли его помыслы и мотивы. Еще секунда и он бы поверил, что вот, сейчас она оживет и погрозит ему тонким пальчиком, прочтя… А что, собственно? Он чист, пора бы привыкнуть к этому. Его уже давно оправдали по всем пунктам. Больше времени понадобиться на оправдания перед самим собой, но и с этим можно справится. Он надеется на это. Вот ровные ряды скамеек. Посередине — аллея. Цветы самых разнообразных оттенков желтого, оранжевого, красного. Это все так красиво, что у Накахары перехватывает дух. На одной из лавочек сидит парень. Он одет просто и слишком легко для холодного осеннего утра, но это, кажется, нисколько его не волнует.        — Ацуши! — восклицает он, стремительно приближаясь к пареньку, что тут же удивленно оборачивается на его голос. В руках у него планшет, на нем — неоконченный рисунок. Пейзаж осени, еще не окрашенной на бумаге в алый. Сейчас она черно-белая, но все равно похожа на то великолепие, что видит каждый житель Йокогамы каждый день. В этом ведь и смысл рисования — передавать эмоции через себя, чувствовать природу через аккуратные, плавные линии и росчерки травы и листьев на земле. Чуе это, пожалуй, нравится. Накаджима испуганно смотрит на своего друга, а потом улыбается счастливо-счастливо. Так, что и Чуе хочется улыбнуться. Они оба чувствуют себя счастливыми, как никогда. У них много плохого за спиной, бесчисленные убийства и кровопролитие, война и вражда. Но горе объединяет. Они проверили это на собственном опыте еще год назад.        — Чуя-сан? Я думал, что ты не придешь, — взволнованно тараторит Ацуши, поспешно пряча свой рисунок в сумку. — Ты бы хоть предупредил. Знаешь же, я не люблю внезапность.        — Да, конечно, — покладисто соглашается Чуя. - хочешь чай? У меня его много.        — О, спасибо. Я как раз подумывал о том, не пойти ли в ближайшее кафе на чашечку, уж больно здесь холодно. Ближайшее кафе в часе езды на авто. Конечно, Чуя об этом не говорит. Они просто сидят рядом, и каждый думает о своем. Что-то такое произошло тогда, сломалось в них обоих, и связало крепче, чем что бы то ни было еще. И сейчас даже малейший взгляд, жест — ценней всего на свете. Каждый старается говорить аккуратно, дабы не сболтнуть чего-то лишнего. Рушить эти и так хрупкие отношения никто не хочет. Горячий чай резко контрастирует с холодным ветром, который без спроса запускает свои холодные пальцы в его волосы, растрепав их вперемешку с нервами Накахары. Они часто попадают ему в лицо, и он отмахивается, едва не роняя стаканчик с чаем. Это выглядит так забавно, что Ацуши даже смеется — Чуя-сан такой разный, такой родной… Чужой, но любимый до невозможности. Потом они рисуют, сидя на одной лавочке и уплетая испеченное Накаджимой печенье. Оно в виде сердечек, но никто особо не обращает на это внимания — мало ли, какие формочки могли попасться. А еще есть мятные леденцы, от которых почему-то жжет нёбо и язык не чувствуется совсем. Они берут всего по одной конфете и больше к злополучному пакетику не притрагиваются. Чуя рисует Ацуши. Такого, каким его помнит год назад: искренним, готовым на все ради людей. Сейчас он уже не такой, и рыжему остается только вспоминать давно минувшее время. Серебристые, почти белые волосы обрамляют лицо юноши. Он смотрит вперед, кажется, прямо на Чую. И в этих глазах нет ни укора, ни злости — только безграничная доброта. Таким его помнит Чуя. А Ацуши уже и забыл, кажется. Потерялся в собственной боли. Растворился, словно сахар. В дифузии, без каких-либо усилий, без сопротивления и желания жить. Расходятся по домам они тихо, не сговариваясь. Люди начинают заполнять город, и уже нет той особой атмосферы, спокойствие больше не витает в воздухе. Начинается новый день. *** Чуе не хочется верить тому, что он видит. Боковым зрением он замечает столовые ножи, разбросаные по полу, но понимает, что нет, не оно. Ширина не та. «Лезвия?», — отстраненно думает он.- «Нужно посмотреть под раковиной». В ванной по-прежнему: кроваво и мокро. Вода заливает кафель, промокший насквозь ковер противно чавкает под ногами. Лампочку пора бы заменить, да только не кому. Ацуши уже давно увезли в больницу. Какая это по счету попытка? Чуя сбился со счета. Он не хочет слышать рекомендации врача, в очередной раз видеть белое лицо Ацуши на такой же белой подушке; в последнее время его глаза выражают лишь пустоту, и ничего больше. Уже почти год, как он и сам опустел, исчез и умер, казалось бы, ни с кем не попрощавшись, оставив лиственный реверанс без должного на то внимания. Он не хочет снова и снова осматривать квартиру Накаджимы. Здесь он сделал первый порез, а вот здесь след, кулак врезается в стену — денег на обои нет, и вся его история как на ладони. Ацуши пытается жить. Честно старается, но все попытки провальны, и чувств нет, как и желания двигаться дальше. Он хоронит себя, но что-то мешает ему закрыть гроб — Чуя вытаскивает, ловит, закрывает собой от пуль и просто… любит. От этого не по себе, конечно. Но ему же все равно? Чуя бьет по стене. Затем еще и еще. Появляются вмятины, но ему плевать. Тут больше никто не будет жить. Он об этом позаботится. Он любит и ненавидит Ацуши, Дазая и всех этих чертовых псов, что позволили умереть второму и не помогли первому, когда тот нуждался в помощи. Накаджима не сможет смириться, раз за разом причиняя Чуе боль. Убивая снова и снова, проливая собственную кровь и останавливая дыхание… Живот сводит судорогой, кажется, от отвращения к самому себе сейчас стошнит. Ацуши не виноват в том, что случилось. Уж кто и виноват, так это он. На столе на кухне до боли знакомая папка — подшивки газет, фотографии, вырезки из досье и заметки. Здесь все, что Накаджима собрал об Осаму. Его 138 убийств в сговоре, подробности криминального прошлого, его «тогда» в переписках и фотографиях. Разговоры, занятия, записанные на диктофон. Жизнь Дазая как на ладони. Жизнь, которой нет. Жизнь, линии которой давно разошлись и не сойдутся больше никогда. Почему? Все просто. Предательство — вещь, которую нельзя простить. Даже самому себе. Дазай же с легкостью привязал мальчишку к себе, связал любовью по рукам и ногам, лишив всего, подарив себя, вновь позволяя жить. Накаджима просил. Плакал, умолял. Однажды Ацуши сказал, что если умрет Дазай, то и сам он не побоится пойти следом. Впервые за тот вечер Дазай промолчал. Его труп вместе с трупом известного мафиози Акутагавы Рюноске нашли в реке спустя несколько дней после того разговора. Оба были уже как десять часов мертвы, следов насилия обнаружено не было. Вердикт был прост и ясен: самоубийство. Никто даже не стал ничего расследовать и пояснять: Дазая в Йокогаме знали все без исключения, а об его «увлечении» не слышал разве что глухой. Короткая записка: «Держись» будто в насмешку пестрела улыбающейся наглой рожей. Ацуши выдержал год только из-за силы воли и того слабого огонька, который еще не до конца потух в нём. Часы тикают, время вперемешку с терпением на исходе. Спотыкаясь об осколки самого себя, Накаджима думает, что времени уже некого лечить. Но Накахара знает то, чего не знает Ацуши и пользуется этим: время лечит антибиотиками. И пока он не узнал, Чуя обязательно это исправит.