Поляриссима

Переняв ритм жизни Харуто, Кайто вскоре потерял счёт дням. Они, проносясь мимо, складывались в недели, месяцы – неумолимый ток времени. Уносимый этим потоком, Кайто вовсе не ощущал его, а в последствие и бросил попытки осознать себя в нём. Будучи «младшим братиком Хару, о котором тот так много рассказывал», он не пытался бороться с этим статусом и улыбался при знакомстве с друзьями-знакомыми Харуто, для которых его персона была вся окутана флёром братской любви. Он брался за любую работу, не отказывался от посещения всевозможных семинаров и курсов. А в редкие моменты, когда его охватывала апатия, на помощь приходили сохранившиеся в памяти слова Отори-сэмпая: «Ты хорош во всём». Эти же слова похвалы не уставал повторять Харуто. И в Кайто, охваченном злым возбуждением, крепла решимость достичь своего предела. Так, балансируя на границе между сном и явью, они пережили зиму. Харуто перестал принимать антидепрессанты с тех пор, как Кайто начал спать с ним, но отказаться от курения не смог, хотя под строгим надзором урезал суточную дозу вдвое. Вечера с выпивкой же стали традиционными. При свете одной лишь лампы, стоящей у дивана, они сидели по разные его стороны, накрыв ноги одним пледом на двоих, соприкасаясь коленями. Кайто был уже достаточно пьян, чтобы не кривиться от строчек сонетов Шекспира, том которых держал в руках, и благодушно воспринимал болтовню Харуто, как некий не раздражающий фон. – Театр запада для нас закрыт, – с прискорбием сообщил Харуто. Он удерживал бокал с вином одними кончиками пальцев, позволяя жидкости свободно плескаться, ударяясь о хрустальные грани, переливаясь множеством оттенков. Блики света отражались в полуприкрытых глазах Харуто, так что взгляд изменивших цвет глаз казался чужим. Кайто поднял голову, выглянув из-за книги, отреагировав на изменившийся тон брата. – Мы можем выйти на сцену только в роли героев дальних планов. Проще с кинематографом. Но и в нём ты будешь позиционироваться в качестве диковинки с востока. Фактор национальности играет свою роль, как ни крути. Мы чужаки здесь. Кайто с недовольством сощурился, выгнув бровь. Произносимые Харуто слова выражали очевидное. – В таком случае, почему ты не вернёшься? – с нарочитым пренебрежением задал вопрос он. – Под крыло отца? – слабо усмехнувшись, отозвался Харуто, повернув лицо к Кайто. Глядя ему в глаза, невыносимо мягким тоном он сказал: – Не хочу. Кайто с трудом заставил себя опустить взгляд, не желая утонуть в чужом омуте. Харуто хохотнул, но сдержался от комментариев, хотя наверняка же хотел назвать Кайто милым. Вернувшись к созерцанию тонущего в тенях потолка, он сказал: – Никто из покинувших Японию не торопится возвращаться, заметил? Но для многих из нас момент неизбежности рано или поздно всё равно наступит. Хираги предстоит занять руководящую должность в академии, возвращение неизбежно, и он знает это. Отори бежит от ответственности, в частности за самого себя, как от огня. Он не может представить себя посвятившим всю жизнь чему-то. Человек бесконечно талантливый, он боится оказаться к чему-то привязанным. Он мальчишка, боящийся взрослеть. В этом мы с ним похожи. Книга оставалась прикрытием Кайто, но он уже не разбирал написанного, глядя сквозь страницы, но упрямо отказываясь поднимать взгляд. Спонтанные приступы откровения для Харуто были в порядке вещей, но Кайто не отвечал тем же, поэтому испытывал неловкость. Но нисколько этим обстоятельством не смущённый, его брат продолжал говорить: – Благо, бегущий следом Хошитани его подстёгивает и не даёт отчаяться и, признав поражение, вернуться, – Харуто усмехнулся, тихо хмыкнув. – Смешные они ребята. Кайто смолчал, хотя осознание того, что о делах его друзей Харуто известно больше, чем ему самому, неприятно укололо. – В общем, мы не лучшие примеры для подражания, – подытожил Харуто. Кайто со вздохом закрыл книгу, отложил её на стол, взамен взяв в руки бокал, уверившись в том, что его брат решительно настроен на то, чтобы спровоцировать у него эмоциональную реакцию. Последующими своими словами эту уверенность он лишь подтвердил. – Сознаёшь ли ты, насколько умница твой Тенгендзи? Он не только принял уготованную ему роль, но умудрился ещё и полюбить её. Или Уозуми, который однажды, ради какого-то странного извращённого развлечения выдумав соперничество со мной, отказался признавать свои личные достоинства. А я считаю, что он лучше меня буквально во всём. Проигнорировав упоминание об Асаки, Кайто сказал: – Тенгендзи не мой. О том, что не сопроводил свои слова каким-либо достойным утвердительным жестом, Кайто пожалел в тот самый момент, когда Харуто, наклонившись к нему, с нестерпимым пониманием в опьяневшем взгляде, преисполненным сочувствия голосом сказал: – Очень жаль, правда? Кайто со стуком поставил бокал назад на стол, так и не сделав глоток. Разозлившись из-за вдруг промелькнувшей на краю сознания мысли-сожалении: «Он мог быть моим. Стоило только пожелать. Всего лишь попросить…» Харуто наблюдал за ним украдкой. Допив вино, он поставил бокал на книгу с сонетами. Кашлянул, он вынудил Кайто обратить на него внимание. Игриво подмигнув, он, мгновенно придав лицу одухотворённое выражение, с чувством проскандировал [1]:

Мой Друг, твоя любовь и доброта Заполнили глубокий след проклятья, Который выжгла злая клевета На лбу моём калёною печатью.

Кайто сдержал смешок, только дёрнул уголком рта. Поднявшись, он отвернулся к окну и, глядя сквозь своё отражение в потемневшем стекле на брата, сказал, чуть повысив голос:

Какою ты стихией порождён? Все по одной отбрасывают тени, А за тобою вьётся миллион Твоих теней, подобий, отражений.

Кайто увидел, как по лицу Харуто скользнула одобрительная улыбка. Он неторопливо поднялся, потянув за собой плед, словно то был подол императорского одеяния. И его мелодичный голос и без музыки был подобен пению:

Усердным взором сердца и ума Во тьме тебя ищу, лишённый зренья. И кажется великолепной тьма, Когда в нее ты входишь светлой тенью.

У Кайто перехватило дыхание, когда Харуто приблизился к нему. Он встал позади него, раскинув руки, точно тёмные крылья, которыми накрыл его, прижав к своей груди. Сердце забилось сильнее, и голос предательски дрогнул, когда Кайто, прикрыв глаза, произнёс:

Оставь меня, но не в последний миг, Когда от мелких бед я ослабею. Оставь сейчас, чтоб сразу я постиг, Что это горе всех невзгод больнее.

Запрокинув голову к плечу Харуто, наслаждаясь теплом объятий, Кайто позволил неслышимой музыке руководить своим телом, вовлекая его в тихий танец, ведущий ритм которого – резонансное биение их сердец. Далеко внизу, у их ног, один за другим гасли фонари, погружая мир в уютную темноту. В момент, когда последний огонёк, моргнув напоследок, исчез, серебристое сияние луны мелькнуло среди тонких облаков. И шёпот Харуто растаял последним.

Одна судьба у наших двух сердец: Замрёт моё – и твоему конец.

* * *

– В миру бытует мнение, что талантливый человек талантлив во всём. Нандзё-сан безусловно талантлив. Все, кто видели его в роли Лукаса, думаю, со мной согласятся. После того нашумевшего спектакля многие пророчили ему великое театральное будущее, самые смелые критики даже упоминали имя Цукигами Харуто в своих позитивных рецензиях, дескать, аура у Нандзё-сана схожая с той, которая является визитной карточкой великого и ужасного лунного императора. Ну, аура это дело такое, чисто субъективное, и зависит не иначе как от количества принятого на грудь. Кхем. Будем считать, что я этого не говорил. Так вот, возвращаясь к объекту нашего обсуждения. По всей видимости, чужие ожидания были Нандзё-сану абсолютно побоку, потому как от всех предложений именитых агентств он, блаженный мудрец, отказался, поступил в университет на филологический факультет и – вот, спустя едва ли пару лет, уже разродился целой книгой, содержание которой оказалось настолько восхитительным, что издательство взялось за публикацию сразу же. В одном из интервью Нандзё-сан иронично так заметил, что его школьных воспоминаний хватит на пару десятков новелл. М-да, звучит опасно. Книга его называется «Рассказчики» [2], появилась на прилавках она буквально на днях. Я лично приобрёл, но оценить содержание ещё не успел, но рад буду услышать ваше мнение на счёт книги, дорогие мои, кто уже успел прочитать. Пишите письма, пока играет песня [3], пишите, это может быть вашим первым шагом на писательской стезе.

Детка, детка, детка, я покидаю тебя. Я сказал, детка, ты знаешь, я покидаю тебя. Я покину тебя летом.

Пока Роберт Плант пел о той, кого хотел и не хотел оставлять, Кайто купил и скачал книгу на планшет, с любопытством пролистав её до послесловия. «Мне странно писать эти слова. Я не уверен, должен ли рассказать что-то о себе самом или о книге», – прочёл Кайто и усмехнулся: ходить вокруг да около с искренним невинно-хитрым видом, ничего не говоря прямо, откровенно заигрывая, было так похоже на Нандзё. Перелистнув страницу, Кайто нашёл глазами последний абзац: – «…Сейчас я точно уверен: я благодарен своей первой любви за то, что она оказалась безответной. В противном случае, я бы никогда не осознал, что ослеплённым светом мотыльком всегда был я, а не он».

Вот оно, меня зовут Я сказал, вот оно, меня зовут домой...

* * *