Мир потерянных вещей

Никто не понимал, что так сильно Иван ценит в Федоре, да и сам он, признаться, не знал, чем юноша так зацепил его. Мало ли на свете красивых людей, мало ли гордых, как он, да только у него руки такие теплые и ласковые, речи сладкие и глаза глубокие и понимающие. Всячески Иван старался искоренить ростки любви, пусть колкой и холодной, но любви, из сердца своего, но Федор все равно с ним оставался, как бы ни ранил он душу юную своими резкими словами и необдуманными поступками. И как бы ни хотелось признавать ему, но жил он с момента их знакомства ради него одного, ради скорой встречи, несущей в себе успокоение для чувственной буйной натуры Ивана. Федор рядом для него был словно бальзам на душу; для связи с ним не надо было слов, они могли и молча понимать друг друга, были у них словно узы какие-то, что никому не понять, даже им самим. Федор был непрост столько же, сколько сам Иван, но они как-то справлялись с этим. Постоянно и постоянно, день за днем. И когда Иван темными ночами корил себя за очередной приступ агрессии, Федор всегда сидел рядом, гладил его и с грустной улыбкой говорил о том, что все будет хорошо, что они справятся со всем вместе. Как же Ивану хотелось верить в это. И все это продолжалось циклично. После очередного скандала между ними было неловкое затишье, перерастающее в спокойную уютную жизнь, но напряжение всякий раз неумолимо нарастало и Иван опять срывался. Но несмотря ни на что, Федор продолжать быть рядом, и гладить, и грустно вымученно улыбаться, и говорить, что все будет хорошо. Иван не знал, действительно ли у него родство душ с Федей или просто он единственная ниточка, связывающая его с этим миром. Быть может, даже приворожил Федор его, но, даже если так, не желал он иного. Запах сладких его волос был как воздух чистый, какого в городе не сыщешь, руки его – лучшая колыбель, и держал он его на земле крепким узлом. Да только сам порой улетал. Хватал в порыве злости и гордости задетой Федор сиротливо стоящую в темном уголку метлу, сбегал в слезах на балкон и улетал, оставляя Ивана одного. И чувствовал себя мужчина так, как чувствует себя ребенок, которого в наказание мать поставила в угол и сказала «думать над своим поведением». Оставался в такие моменты сам себе предоставленный — да ночи темной. Не зная покоя себе, бродил по дому, заваривал горький чай, ненавидел себя, убить порывался, да не мог. Выбегал он даже в холод на балкон и ждал, когда же вернется его свет, его спасение. Да, Федор улетал, но он всегда возвращался поутру. Иван падал на колени и целовал его руки, по-девичьи изящные, обнимал его ноги, плакал, слез не стыдясь, а Басманов возвышался над ним и казался еще красивее и светлее в лучах рассветного солнца, и взгляд у него был такой глубокий и понимающий, что казалось порой Ивану, что насквозь он его всего видит и принимает. «Все будет хорошо, — повторял Федор, словно мантру. – Мы справимся. Вместе справимся.» И не знал Иван, отчего так верить в эти слова хотелось и отчего все же верил. Может, это было как инстинкт самосохранения, и он хватался, как дурак, за последнюю нитку в надежде не сойти с ума. Да, он бредил, но пусть хоть человеком, живой душой, а не своими навязчивыми идеями. Ведь все вокруг напоминало о Федоре: небо синее, как его глаза, ветер теплый и ласковый, как объятия некрепкие, хрустальное мерцание звезд, как слезы… Слезы, вызванные по его же, Ивана, глупости. Он, наверное, все же любил. Любил всесжигающей, и его в первую очередь, любовью. Будь он художником, рисовал бы только его, будь фотографом, фотографии его, мирно спящего, облепили бы все стены в доме, будь писателем, он бы бесконечно писал о его красоте. Он боготворил Федора. И сам же собственного бога топтал, мешал с грязью, портил его прекрасное лицо синяками и ранами. Еле сдерживая слезы – он же гордый —, хватал снова Федор метлу, и снова не успевал Иван остановить его. Темный силуэт растворялся во мраке безлунной ночи. Иван страдал. Рвал на себе волосы, кусал руки до боли, лишь бы забыть все эти ужасные сцены насилия над ангелом его. Но это не искупило бы его вину… Он не спал. Ждал его на балконе, курил от тревоги и недосыпа, всматривался в темные дали. День, два, три… Мучился Иван, думал, не решил ли Федор сжечь мосты окончательно, прекратить эту ужасную череду моральных пыток. Мужчина бесконечно себя ненавидел и даже думал, не выйти ли… Он не знал, что позабыл дорогу домой Федор и мечется, волнуется, ищет и тоже с нетерпением ждет встречи, моля своих богов, чтобы уберегли они Ивана от глупости, чтобы целым он остался, пока не вернется он. Ведь без него ему никак – он знал. Иван готов был ждать его целую вечность.