Тот, который её

      В первый раз Акико Йосано видит его бледно, размыто. Он не производит на неё практически никакого впечатления — высокий, слишком худой, слишком растрёпанный, с отрывистой жестикуляцией и глупой-глупой гримасой на бледном лице с впалыми щеками. Йосано смотрит через него, хоть улыбается и кивает — вежливость по отношению к новым сотрудникам еще никто не отменял.       «Дазай Осаму» — звучит так, будто кто-то выдумал это имя искусственно и не стал дальше париться с этим вопросом. «Дазай Осаму» — звучит немного шершаво, Йосано перекатывает его на языке и обещает себе когда-нибудь запомнить, а может даже (однажды, совсем однажды) вырвать хрипящим стоном из самого своего горла — кто знает, как оно повернётся, загадывать всё равно смысла нет. — Почему ты решил стать сотрудником Агентства? — спрашивает она его, потому что ей кажется, что он скоро прожжёт взглядом дырку в окне или сосчитает всех пролетевших за день голубей. — Мне предложили, и я великодушно согласился, — Дазай пожимает плечами, улыбается и, толкнувшись правой ногой, делает на стуле круг. — Кто же предложил? — Один хороший человек. Но это всё очень и очень скучно! — хлопает в ладоши, вскакивает и наклоняется к ней, перегнувшись через её стол. — Лучше скажи, прекрасная леди, не хочешь ли ты совершить со мной двойное самоубийство влюблённых? Сначала Йосано кажется, что она ослышалась. — Что?..       Ей, правда, приходится пожалеть о своём вопросе — лекция о прелестях самоубийства, особенно двойного, в её планы никак не входила. Чем больше он говорит, тем большая неприязнь к нему тяжело разливается по её нервам — Йосано всегда ненавидела тех, кто не ценит жизнь. Хочется дать ему сочную оплеуху или же просто оттаскать за взлохмаченные патлы, руки чешутся и даже где-то внутри мучительно свербит, а он всё продолжает-продолжает-продолжает… — Ты — идиот, — чеканит она чуть ли не каждую букву и ловит в его масляном взгляде намёк на странное, тёмное и злое удовольствие. Ей не по себе — но в то же время интересно. Он раздражает её — но почему-то влечёт. Сложно. Запутанно. И что за человек?..       Поведение на грани абсурда — колкие насмешки, которые чувствуешь кожей, тонкие поддёвки, что сковыривают старые и не очень болячки — Йосано кажется, что Куникида убьёт его раньше, чем вожделенная река или жёсткая, но справедливая петля. Куникида тоже смотрит через него, как смотрела вначале она — но теперь её взгляд цепляется за что-то мутное, до дрожи вязкое в глазах Дазая — за пляшущими искорками Йосано видит безнадёжность с примесью отвращения и налётом скорой смерти. О такие взгляды люди режутся, царапаются в кровь — но только не она. Акико Йосано уже давно не боится взглядов — ничьих. Она поклялась себе тянуться только к жизни, и поэтому сейчас ей хочется отвернуться от смерти в его лице, зажмурить глаза до ярких всполохов и разноцветных мушек и больше не видеть. Она отворачивается, и даёт себе обещание отворачиваться всегда — но не сдерживает его. Йосано — врач, и поэтому смерть всегда будет к ней на каких-то полшага ближе жизни.       Дазай не видит в Йосано совершенно ничего, он смотрит только внутрь себя. Там, глубоко, под самой плотью — гниль, едкая, с примесью горечи и тошноты, выжигающая из него улыбки. Дазаю больно улыбаться, уже давно. Каждый раз — как последний, до кома в горле, до шагов по краю, до срочных поисков спасительной верёвки. Дазай ищет смерти, но даже та уже много лет назад отвернулась от него — бросила, шагнула вперёд, а он, потеряв и её, так и остался болтаться где-то позади, где раньше не было никого. Теперь он чувствует — тут, среди оставленных, брошенных и забытых есть ещё кто-то, у кого особые отношения с этой несговорчивой дамой. — Твоя способность — исцелять смертельно раненных? — кто-то, кто на «ты» с измождённой, костлявой старухой. Дазаю это кажется чудом, пусть непонятным и даже глупым, ненужным. Дазай никогда не поймёт, зачем ловить жизнь, если можно расслабиться и пойти к смерти, чтобы заснуть и, наконец, успокоиться. Дазай не верит в её способности, но ему всё же интересно, интересно до мурашек по всей длине позвоночника — что чувствует она, когда недавние трупы встают с её стола? О чём думает, когда вымазанные в крови пальцы дают жизнь? Это всегда завораживало Дазая в женщинах — умение дать жизнь, сотворить её буквально из ничего. Акико Йосано была единственной женщиной в мире, кто мог сделать каждого человека живым, воскресить любой труп — у Дазая Осаму появляется хрупкая, призрачная надежда. — Кто ты? — Йосано часто задаёт ему этот вопрос, хотя и знает, что он не ответит. Он вообще не любит говорить о себе, особенно правду. Ужимки, переводы тем, увёртки — на них Дазай Осаму специалист и мастер. Рядом с ним всё расплывается — Йосано постоянно чувствует, как её будто тянет на морское дно, сдавливая грудь и наполняя лёгкие резкой болью. Рядом с ним глаза открываются нехотя и мучительно щурятся на дневной свет, и хочется туда, обратно, вниз, в спасительную волглую тишину и темноту. Любимый тесак дрожит в напряжённых руках, а когда-то белоснежный халат нестиран уже несколько недель. — Я? Дазай Осаму. Такой ответ подойдёт? — такой ответ и вправду сгодится, этого вполне хватит на них двоих, ведь есть в этом что-то шершавое и искусственное, что спасёт их обоих, жизнь и смерть. Когда-нибудь, наверное.       А в первый раз — больно и холодно, с царапинами и синяками снаружи и кровоточащими рытвинами внутри. В первый раз — с вывихнутыми суставами пальцев, с ошмётками посеревших бинтов, с коротко-жалящим «Дазай, пожалуйста» на сухих, потрескавшихся губах. И чтобы по-настоящему, чтобы чувствовать всё и не упустить ничего — чтобы вдохнуть смерти вместе с его горьким дыханием, чтобы вплавиться, и влиться, и попытаться что-то сделать, что-то исцелить, но бездарно провалить попытку. Это нужно, это необходимо до побелевших костяшек её тонких пальцев — это больно и, наверное, неправильно. Ладонями по твёрдому животу, по старым розоватым шрамам, по дрожащей груди — Йосано не любит этого мужчину. Руками по мягким бёдрам, оглаживая тонкие лодыжки, целуя пальцы на ногах — Дазай не любит эту женщину. С утра она покинет его комнату и даже не обернётся, лишь брезгливо поправит тёмную юбку возле узкого, пыльного зеркала. — Я больше никогда не пойду к нему. Никогда, — Йосано рассматривает кляксу синяка на ноге, морщится, затягивается тонкой сигаретой — дрянь редкостная, но иногда можно. «Никогда» звучит для неё набатом надежды, призрачным, неуловимым, но который так хочется схватить и до боли поверить в него. Ей не больно лечить ссадины на теле, ей не трудно убрать следы укусов на шее — но вытравить его из собственного нутра у неё не выходит. Его гниль, его тьма поселилась в ней ещё тогда, с самого начала, когда она нарушила обещание, обернулась, заговорила, пришла к нему впервые и даже сама попросила. Акико Йосано ненавидит людей злых, жестоких, двуличных и бесконечно презирает тех, кто не дорожит жизнью. Дазай Осаму вобрал в себя все эти пороки — и поэтому каждое её «никогда» всегда рассыпается дробной пылью.       А ещё у него всегда холодные руки, касается, и точно иней хрустит под его бледной кожей. Дазай холодный, болезненный, измождённый. У Дазая чего-то не хватает в прошлом и чего-то никогда не будет в будущем, это что-то выхолаживает его из самого нутра («Исповедь неполноценного человека» — когда Йосано первый раз слышит название его способности, она долго и горько смеётся). Его прикосновения прокладывают ледяные дорожки, припорашивают снегом, покрывают изморозью — Йосано терпит, закрывает глаза, подставляет голую, тонкую шею под этой вечный мороз. Йосано уже не холодно, она научилась греться и у вечной стужи.       Йосано перешагивает порог его ванной, сбрасывает одежду (очередной окровавленный халат), встаёт под тёплый душ, укутывающий мягкой водной патокой. — Приходишь, будто к себе домой, — Дазай, Осаму Дазай собственной персоной собирает её вещи с пола и аккуратно складывает ровненькой такой стопочкой на полку. — Иногда. Ты тоже так делаешь. — Конечно. Это ведь продолжается уже почти год. «Почти год» — это как приговор, слепленный из сотен её «никогда». «Почти год» — в его кровати, широкой, но отвратительно скрипучей, с простынями с засохшими пятнами крови, с искусанной подушкой. «Почти год» — с рассыпавшимися пуговицами её блузки, с её сломанными ногтями, заколками, вырванными волосами. «Почти год» — со страшными отметками прошлого под его бинтами и не менее страшными отметками настоящего. «Почти год» — без единого оргазма и с тягучей, сладкой болью. Почти год.       Йосано закрывает глаза и поднимает голову вверх, позволяя струе душа ударять прямо в лицо. — Только не убегай потом, — дверь в ванную захлопывается за его спиной. Смешной. Йосано уже давно не бежит от него, и даже не потому, что считает это бессмысленным. Чёрный престол, кровавая корона, пьедестал из трухлявых костей старых трупов — из этого плена Дазаю не выбраться уже никогда, а теперь и ей вместе с ним. Она уже давно смирилась.       Может быть, когда-то ей и хотелось тянуться к свету и искать удовольствие в нём — всё может быть. Опаляемые солнцем ресницы, веснушки по бледной коже — не больше, чем сон, а Йосано давно видит ночами лишь пустоту, гулкую, вязкую, мутную. Ей больше не снятся цветные сны — только могильный, тяжёлый холод того, кто спит рядом. Дазай уже давно под землёй — живой, но похороненный, с глазами, полными мёртвых искр. Иногда Йосано хочется ударить его наотмашь по лицу, сделать хоть что-то, чтобы вдохнуть в него свежее, живое, настоящее — но не случайно судьба распорядилась так, что именно на него её способность не действует. Йосано может лечить мёртвых мертвецов, но вот мертвецы живые не по её части.       Йосано думает, что лучше бы его план самоубийства наконец удался, и он с этим полностью согласен.       Она, кажется, иногда ненавидит Дазая, но знает каждую шероховатость на его полу, знает (на слух) скрип каждой деревяшки его чёртовой кровати. Она иногда презирает его и с большим удовольствием плюнула бы ему в лицо, но вместо этого она снова придёт к нему этой ночью, и сдёрнет с него очередные бинты, и прижмётся покрепче — потому что больно, потому что темно, потому что захотела. Потому что неправильно.