Сотню на влюбленность

      Билл давно поставил сотку на то, что Ричи влюбится первым.       И он действительно влюбляется — аккурат после восемнадцатого Дня Рождения, пару дней спустя, где-то между серым вторником и скучной средой... Просто падает лицом во все эти чувства. И скоропостижно идет ко дну.       — Когда Эдс успел стать настолько горячим? — Тозиер вклинивается в его личное пространство на перемене, резко наклоняется к плечу, шипит как змея, громко и не скрываясь.       — К-когда ты перестал з-замечать кого-то кроме его мамаши?       — Ой заткнись, Билли!       Ричи выглядит слегка ошарашенным и напуганным — и простым фактом того, что все они внезапно повзрослели, и ощущением чего-то странного, что шевелится вдоль по позвоночнику. Он сжимает кулаки, теребит пеструю рубашку и кусает губу. Дрожит изнутри, черт, как девчонка.       Он ведь до последнего надеялся, что это случится с кем угодно, но не с ним.       Конечно же, все вышло иначе. Это случилось — и Ричи, стоя в душном школьном коридоре, отчаянно пытается примирить себя с ходом событий.       — П-протереть тебе очки, чтобы рассеять впечатление о прекрасности Эдди?       А вот Билл уверен: этому суждено было случиться. Ну хотя бы потому, что еще несколько лет назад все с этим Тозиером стало ясно.       — Билли, заткнись!       Наверное, глупо звучит фраза про очки: они сами скинулись ему на новые незадолго до праздника, и теперь Ричи горделиво щеголяет в тонкой оправе. Правда, "горделиво" получалось только до этого самого момента — сейчас же ему хочется с размаха приложить их о бетонную стену.       Чтобы ослепнуть. Надолго, желательно. Хотя для этого можно было бы с тем же успехом приложиться о стену головой.       — Попросить его од-д-должить тебе ингалятор?       — Билли!       Мысль о бетонной стене из разряда хреновых идей стремительно вылезает в ранг "а, может, действительно?".       — Не будь такой гадиной!       — Я не гадина, я — друг!       — Откровенно хреновый!       Ричи возмущается, глотает сухой воздух и сипит, до белых костяшек сжимая пальцы. Ричи старается бороться — не со сдерживающим с трудом смех Биллом, а с собой.       С тем, что творится глубоко внутри, между ребрами. По которым будто бы битой прошлись, раскрошив всю хлипкую конструкцию в кровавую кашу.       — Вот же скотство!       Определенно, скотство: это когда подводит собственное тело, мурашки по спине и камни в глотке. Совершенно точно, "скотство".       Скотство — влюбляться в Эдди Каспбрака чуть-чуть после своего восемнадцатилетия. Когда сорваны замки, разрушены заслоны.       Когда можно рискнуть — и попробовать все.       С к о т с т в о.       — Так м-мне одолжить ингалятор?

***

      — Еще месяц — и я сорвусь, — честно признается Ричи на домашней вечеринке у Бена, когда они с Биллом зависают на кухне посреди пустых бутылок и прочего хлама. — Я уже, твою мать, еду с катушек.       — Месяц? — Денбро удивить сложно: воздух рядом с Ричи накаляется до предела, а сам он пылает, как фитиль, как только видит Эдди. — П-почему не раньше?       — Его мамашка мне голову отгрызет, если я трону ее драгоценного сыночку до совершеннолетия.       У Тозиера губы темные-темные, на нежной кожице видны места укусов. Билл хмурит брови, не улавливая суть.       — А тебя хоть когда-нибудь ост-т-танавливала его мамаша?       — Черт, не тупи, Денбро, — Ричи злится, Ричи елозит на столе и качает ногами так неестественно, нервно, лихорадочно, что страшно смотреть. — Я... ты же понимаешь, это как у вас с Бев... я хочу все сделать правильно.       — Прави...       Билл замирает, качая в руках недоеденный кусок пиццы.       — А-а-а...       Выдает глубокомысленно и тихо, на одной ноте — и настолько противно, что Ричи жмурится, трет очки и едва не пытается снова облюбовать лбом ближайший дверной косяк. Рассказывать секреты всегда сложно. Рассказывать секреты Денбро хуже в тысячи раз.       — Билл, сволочь, не хнычь свое "а-а-а" так возвышенно, ты меня пугаешь. Может, тебе Бев позвать или врача?       — Неа-а...       — Да что заладил-то? Не акай!       Ричи заливается краской, Ричи сводит брови на переносице и старается прикрыть ладонью пылающую шею. Они ведь оба знают, как это — "правильно".       Правильно — это когда пресловутыми бабочками в животе и не пахнет, но кружится голова и одуряюще жарко. Правильно — это когда себя на атомы готов разложить ради другого. Когда нелепых рамок не существует вовсе.       Вот так это — п р а в и л ь н о.       — Может, тебе все-таки не ст-тоит ждать месяц? Мы с Бев...       — Билли, спасибо за поддержку, но ты немного ушлепок!       — Но ты послушай! Тебе просто надо сказать ему! И подумать вмес...       — Билли!..       О да, заходить на кухню не вовремя — лучшая из фишек Эдди Каспбрака.

***

      Билл ставит двести на то, что Ричи — дурашливый тупица, когда Эдди сам заговаривает про любовь.       Билл решает потратить эти деньги на велосипед для Марш, потому как не сомневается, что выиграет. Бев смешно дует губки в тот день, а Ричи сгорает со стыда, рассказывая им про Каспбрака, едва не запалившего его за дрочкой.       Билл, конечно же, получит свои деньги — он слишком внимательный и проницательный друг для того, чтобы что-то вышло иначе.       — Я... я поцеловал его за клумбами у дома. — Ричи по-прежнему сквернословит через звук, но каждый раз, упоминая Эдди, пытается держать себя в руках. — И я думал, что он меня оттолкнет.       — А что п-получилось на самом деле?       — Ну, — Ричи неопределенно жмет плечами, — это был очень неожиданный поворот. Эдс сказал мне, что я не вижу дальше собственного носа...       — А потом?       Тозиер красноречиво отгибает уголок серой мятой рубашки. На бледной юношеской коже, испещренной созвездиями родинок, красуется яркий, бордовый засос.       — О!       — Я же уже сказал, что Эдди успел стать непозволительно горяч?       — Кажется, мы м-многое пропустили в его взрослении.       — Однозначно, Билл. Поверь мне на слово — мы пропустили очень многое.

***

      Билл обещается перестать ставить деньги после случая на парковке. Любовь, как показывает дело — и парковка — штука светлая, ставить на нее что-либо не стоит.       — Не пялься так откровенно.       Беверли насмешливо мажет губами по щеке, пока Денбро подбирает челюсть с асфальта. Та, естественно, подбираться не хочет — ну хотя бы потому, что Билл никогда и не представлял в полной мере Ричи и Эдди, держащихся за руки.       — Я д-даже...       — Знаю-знаю, — теплой ладонью по коже, — не будем мешать им, ладно?       Да, лучше не будем: когда целуют так, как целует Ричи, не хочется, чтобы хоть кто-то смотрел и делил это зрелище — и чувство — пополам с тобой. Когда пальцы переплетены, а губы сцелованы, наверное, до мозолей, и в душе растет ощущение трепетного единения, не нужно быть рядом. Быть лишним, невольным свидетелем нежности.       Такой, что очки осторожно отложены на капот, и пальцами свободной руки пересчитаны ласково позвонки над футболкой.       — Пойдем скорее, Бев.       Пойдем скорее, пока Ричи аккуратно приобнимает за талию, притягивает к себе, а потом подсаживает на выгнувшую спину машину, ведь он немного выше. Пока Эдди зарывается пальцами в отросшие смольные локоны и сбивчиво стонет куда-то в шею, мешая сип с надрывным, громким шепотом:       — Ты придурок, Тозиер. Ты мог... еще в свой День Рождения!       — Эдди, солнышко, просто заткнись.       Да, Эдди, лучше заткнись, пока Билл не поставил триста на то, что Ричи отныне перестанет шутить про твою мамашку.