Возвращение

- При посадке балансируй до последнего, пока не ляжешь на крыло! - Скорость проверена, положение три! - Я не вижу полосу! Слова, обрывки фраз теснились, наползали друг на друга, но Лешка замечал их лишь краем сознания. Они звучали в голове помимо его воли, словно кто-то транслировал их в наушники, которые он надел по привычке, хотя приказов отдавать было некому. Пространство вокруг него трясло и качало, казалось, что весь мир сосредоточился в полутьме кабины и лишь немного выплеснулся узкой лентой бетонки за стеклом. Слишком короткой лентой. Такой же короткой, как и время, убегающее так стремительно и вместе с тем так осязаемо, что его можно было почувствовать пальцами. Его не хватало, воздуха не хватало, сил не хватало. Лешка только по прыгающим точкам перед глазами осознавал, что надо сделать глубокий вдох, но не успевал даже этого. Всего себя — и прошлого, и настоящего - он направил на то, чтобы остановить многотонную махину, упрямо разрезающую холодный воздух стальными крыльями. А на него надвигались дома. Сначала маленькие, будто игрушечные, глядя на которые можно было легко убедить себя, что они только кажутся. Потом растущие, обретающие трехмерность, светящиеся окошками — в каждом свой уютный мир. И этот мир Лешка отчаянно пытался сохранить, но самолет по-прежнему двигался, словно был сделан именно для того, чтобы приземлиться в ночной дождь на короткую полосу и врезаться на полном ходу… В темноту. Лёшка с трудом перевел дух и несколько секунд сидел, упрямо таращась перед собой. Потом темнота, словно нехотя, посветлела до сумрачно-серого, и стали видны оконные проемы капсулы тренажера. C ресниц капал пот, футболка липла к мокрому телу, в ушах толкался гулкий шум крови в такт бешеному пульсу. Первой мыслью было нелогичное: «Умер. От инсульта». Потом он встряхнулся и резко обернулся через плечо. В проходе стоял Зинченко. Не так хладнокровно и невозмутимо, как в те разы, когда он заставал стажера Гущина в тренажере вместо занятий. Он будто влетел в кабину и застыл ровно по центру прохода, держась руками за спинки кресел. А по лицу, словно помехи по экрану, бегали эмоции. Их было столько сразу, что Лешка встревоженно рванул с головы наушники: — Что случилось? Зинченко медленно качнулся влево и стал полусадиться-полузаваливаться в кресло за местом КВС, которое обычно занимали экзаменаторы. — Леонид Савввич, — робко позвал Лешка. Командир молча снял фуражку, небрежно кинул в кресло через проход и устало потер лицо. Потом поднял лицо от ладоней и ледяным тоном то ли спросил, то ли констатировал: — Ты мазохист, да? Лешка заморгал, шевельнул губами, но ответить ничего не смог. Продолжал смотреть на непривычно эмоционального Зинченко. Форма как всегда чистая, отглаженная, даже на расстоянии пахнет свежестью, но узел галстука вдруг сбился набок, на верхней губе проступили росинки пота, а в глазах бушевала тирада невысказанных слов. — Я не… — пролепетал Лешка. — Это я «не», а ты именно что мазохист! Какого черта ты это делаешь? — он кивнул на пустой молчащий экран. — Что именно? — слабо возмутился Лешка, проводя рукой по лицу. Рука была тоже мокрая, как из воды. Склонив голову к плечу, он попытался промокнуть пот рукавом футболки, но оставил эту попытку и вытерся мятым подолом. — Вот это, Лёша, вот это! — словно грозя указательным пальцем приборной панели, едко уточнил Зинченко. — Почему каждый день ты сажаешь самолет в Петропавловске? Лешка мгновенно сжал ладони в кулаки. Такая реакция его самого испугала, поэтому он помолчал, разжал кулаки и признался, глядя на командира исподлобья: — Может быть, потому, что у меня больше ни разу не получилось это сделать? Зинченко моргнул, осознавая услышанное. Посмотрел на экран, на понурившегося Гущина: — Что тебя мучает? Лешка мог ответить на этот вопрос многословно и бурно. Но если бы хотел, то уместил бы все в одно слово — страх. Мучил его появившийся страх перед полетами. Он больше не ощущал радостного волнения, а только лишь сосущую пустоту, как самый обычный пассажир с аэрофобией. В кабине действовал теперь больше машинально, чем вдумчиво, и мастерски скрывал все волнения за самоуверенной улыбкой и победным «йоху-у» при взлете. А в душе, рядом с непреодолимой тоской, постоянно соседствовал страх. Иногда прорывался наружу по ночам, оборачивался тягучими, липкими кошмарами, из которых Лешка выбирался только рывком, захлебываясь воздухом, сбивая ногами влажную от пота простыню. Рядом каменно спала Саша, практически сразу переставшая надеяться на себя и выбравшая путь искусственного спокойствия. Перед сном принимала одну таблетку и отключалась, едва положив голову на подушку. Застав утром помятого Лешку на кухне или на балконе, предлагала попробовать свое средство борьбы с кошмарами. И он соглашался, но перед сном что-то каждый раз мешало ему сделать это. Может, именно то, из-за чего Зинченко обозвал его сейчас мазохистом. А может быть, совершенно глупая мальчишеская уверенность в том, что, избегая кошмаров, он трусит еще больше и не предпринимает никаких попыток избавиться от неприятной пустоты под ложечкой при виде самолета. — Ну, чего молчишь-то? Ты хоть помнишь, который час? Лешка зашарил глазами вокруг в поисках часов, потом полез в передний карман джинсов, достал телефон, теплый и слегка влажноватый на ощупь, и ошеломленно заморгал. — А не помнишь, кого собирался встречать из Новосибирска в девять тридцать?.. — Саша! — рванулся Лешка, но был остановлен сильной ладонью, впечатавшейся в грудь, и непреклонно, на грани грубости, толкнувшей назад в кресло, мимо которого Лешка чуть не промахнулся. Подлокотник больно ударил под ребра, задетый локтем штурвал отозвался обиженно и глухо, сам Лешка зашипел от резкой боли и тут же замолк, практически парализованный темным, тяжелым взглядом командира. — Сашу я отправил домой еще полчаса назад, а сам остался ждать тебя. — Зачем? — Было интересно, через сколько ты появишься, да и появишься ли вообще. — А как вы меня нашли? — У тебя жена, слава Богу, не слепая и не глухая, она прекрасно знает все твои мысли завиральные. Это я все проморгал! — Зинченко вдруг прервал сам себя и вернулся к ледяному тону. — Ты что, до дурки доиграться хочешь? Есть какие-то проблемы, о них надо сообщать своему приставу, то есть врачу. «Пристав», — заметил Лешка оговорку и мысленно согласился с ней. Не то что бы психотерапевты ходили за ними по пятам, но он знал, что после каждого полета его КВС писал рапорт, в котором по полочкам раскладывал Лешкины действия и поведение до, во время и после полета. Копия рапорта следовала в медицинский центр и находила свое место в картотеке. Где-то через месяц Лешка перестал обижаться на такой контроль, но отделаться от чувства неуютности не мог. Это в придачу к страху и другому набору не самых радостных чувств... Да как он вообще летал?! — Знаю я, чего ты боишься! — сердито резюмировал Зинченко. — Да? — вздрогнув, переспросил Лешка. Он ни капли не удивился этой фразе, потому что давно и твердо верил в то, что скрыть что-либо от рентгеновского взгляда командира ничего не удастся. — Да, — отрезал Зинченко. — Не надо быть гением, чтобы догадаться. Мы все боимся, что рано или поздно спишут на землю. Лешка с облегчением выдохнул, значит, еще не все так плохо, если даже Зинченко не заметил. Да, но он также был уверен, что Саша не в курсе его «бзика». — Меня вот почему-то не отстранили, и Андрея не отстранили, и Саша нормально летает, хотя у каждого свои последствия. У каждого? Лешка с удивлением обдумал эту мысль. Нет, он точно знал, что Саша не может проспать спокойно до рассвета без снотворного, но чтобы Зинченко, у которого, кажется, не особо прическа растрепалась после безумного путешествия по тросу из одного самолета в другой, испытывал проклятую сухость во рту, кладя ладони на рога штурвала, или будил по ночам жену сдавленными криками, или наливался холодным ужасом от иррациональных, неверящих вопросов — точно ли мы прилетели? Был ли взлет с Канву? Была ли посадка?.. Этого Гущин никак не мог представить. Он поднял на замолчавшего командира глаза и не узнал его. В плотном сумраке кабины слабый свет давала лишь приборная панель — лицо Зинченко было обозначено полутенями, но неожиданно резкими морщинами вдруг пролегли на нем огромная усталость, тревога за бестолкового стажера, который был стажером тысячу лет назад и останется им еще на тысячу лет. — Что, Леш, думал один такой? — вдруг усмехнулся Зинченко, однозначно расценив молчание парня. Впрочем, усмешкой эту гримасу назвать было трудно — просто дернулся уголок рта. — На глазах у Андрея сорвалась люлька. Не пустая. Только что ты протягиваешь руки, втаскиваешь в самолет людей, а через секунду те, кого ты не успел взять за руку, летят в бездну. У Лешки захолодели кончики пальцев, а на шее поднялись дыбом волоски. Они довольно тесно общались с Андреем, встречались семьями, ездили на шашлыки, ходили в клуб. А ведь у Саши, у Вики, у Андрея, у него самого, у сотен пассажиров в глазах до сих пор стояли всполохи огня и личный кошмар. У каждого свой. — Вика и Саша на самолет твой как попали? Ты когда-нибудь перемещался на высоте в три тысячи метров в транспортной люльке, когда воздух забивается тебе в глотку ледяным комом, а уши закладывает от рева ветра? Зинченко облизнул пересохшие губы, и Лешка понял, что сейчас скажет про себя, но услышал: — А Валерка до сих пор по ночам вскакивает и меня зовет. Только не меня сегодняшнего, — он ткнул пальцем себе в грудь, — а того, который сорвался. Сколько прошло прежде, чем он понял, что упал не я? Минута, две, пять? Так для него они до сих пор тянутся часами. И заметь, никто с ума не сходит. Помолчал и через силу добавил: — По крайней мере, так явно. Фраза повисла в напряженном, густом молчании, наваливающимся на Лешку холодными, уже привычными пластами страха. Но теперь уже не за себя. И он не смог промолчать, тихо спросил: — А у вас тоже? — Нет, конечно, я ведь железный, — отчеканил Зинченко. — Снов не вижу, летать не боюсь, как сидел беспомощный в кресле второго пилота, не помню... Ты на меня не кивай, за себя отвечай. Тебе медом тут намазано, что ли? — Я самолет посадить не могу. — Нарисованный самолет на нарисованную ВПП! — взвинченно уточнил Зинченко и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Удалось лишь отчасти, но за попытку Лешка был ему благодарен. Зинченко редко щадил его чувства, если сказать точнее, не щадил ни разу. Однако сказал почти нормальным голосом, с едва заметной мольбой: — Леша, отпусти ты этот Петропавловск. Ты сейчас в Москве, тебя жена ждет. У вас сегодня годовщина какая-то... — Черт! — подпрыгнул Лешка, вспоминая о планах на вечер. — Вот именно! — выразительно посмотрел на него Зинченко. — Саша меня не простит, — раскаянно признался Лешка. Зинченко вспомнил глаза девушки, в которых досады и тревоги было ровно напополам, и ее фразу, полную напускного спокойствия: — Я устала ждать его с Канву. Вспомнил как сам у себя спросил — что он знал о Гущине теперь? Да практически ничего. Парень, как и прежде, лепил сомнительные шуточки невпопад, слишком вольно обращался с самолетом на взлете и чаще всех оказывался в компании хохочущих пилотов. На бледность лица, тени под глазами и постоянные отлучки в авиатренажер Зинченко не успевал обращать внимание, полностью погрузившись в изучение особенностей аэробуса. После того, как Саша коротко поведала, почему уже сорок минут торчит у дверей третьего терминала, он сам предложил ей отправиться домой, заверив, что отыщет ее непутевого мужа. На прощание уточнил: — Может, ты сама ему нагоняй дашь? Она покачала головой: — Он сидит в этом тренажере до беспамятства, но уверен в том, что я этого не знаю. Пусть уж и дальше будет уверен. Чтобы не стало хуже — не произнесла, но подумала девушка. И Зинченко это понял. Поэтому ничего не рассказал о встрече с Сашей, только успокаивающе произнес: — Да простит она тебя. — Думаете? — с облегчением выдохнул Лешка. — Знаю. Разговор вроде бы иссяк, лишившись последней плодотворной темы, но оставить Гущина в темноте наедине с адским маршрутом, или жестко приказать отправляться домой Зинченко не мог. Просто попрощаться и уйти тоже. При мысли об этом почему-то просыпалось неконтролируемое чувство вины. Как тогда, на трижды клятом Канву, когда он, глядя на огненные реки, струящиеся по горам вдалеке, принял самое трудное и самое правильное решение в своей жизни — взлетать. — Почему ты в кресле второго пилота? — вдруг спросил Зинченко. — Ч.. что? — округлил глаза Лешка. — Ты же был на моем месте. У Лешки от изумления слегка приоткрылся рот, поэтому Зинченко решил уточнить: — Тогда. При посадке в Петропавловске. — Дело не в кресле, Леонид Саввич. У меня просто не получается, — наконец обрел дар речи Лешка. Несколько секунд назад он был готов к тому, что Зинченко посоветует ему отправиться к психологу и все рассказать, но теперь понял, что именно сейчас командир так не скажет. Потому что он и сам изменился, только скрыл все перемены, как плащом-невидимкой, неизменным образом уверенного и сильного командира. Ему, пожалуй, пришлось еще хуже, чем Лешке, который и от собственной жены не смог ничего утаить. — Так, стажер, ну-ка, марш в свое кресло! — приказным тоном сказал Зинченко. Лешка промедлил лишь секунду, потом с готовностью нырнул рыбкой в непривычное левое кресло. Зинченко сел на его место, надел наушники, щелкнул потолочным тумблером, бросил быстрый взгляд на Гущина и отрезал: — Улыбаться будешь после мягкой посадки. — Есть! — даже не пытаясь принять серьезный вид, бодро отрапортовал Лешка. Он взялся за штурвал, потерся мокрым лбом о собственное плечо и шумно выдохнул. Кажется, теперь они действительно возвращались.