Ожог

За окном покачивает ветками доцветающий куст шиповника. Генрих стоит у окна, глядя так задумчиво, что трудно понять — о чём именно его мысли, хотя вообще-то раньше у него почти всё оказывалось написано на лбу. Выучился скрываться. Только вот теперь — зачем? — Странно, раньше мне было проще остаться с тобой наедине, — говорит Генрих. Раньше — до того, как закончилась война, а на Генриха навалились дела и неожиданная должность. До того как он сам… впрочем, во сне Александр, возможно, будет разговаривать на немецком. Ещё долго. Может быть, всегда. Если не придётся вдруг, часом, заговорить по-английски. Неожиданно Генрих плотнее прикрывает дверь. Задвижка защелкивается с негромким скрежетом. — А мне ведь очень нужно было, чтобы ты кое-что сделал, — улыбается он, щелкая зажигалкой и с наслаждением затягиваясь. Впрочем, после двух затяжек он откладывает сигарету на край блюдца. — Что именно? — спрашивает Иоганн. Когда Генрих рядом, ему гораздо проще по-прежнему называть себя так. Несколько быстрых движений — и развязанный галстук летит на прикроватную тумбочку, а Генрих распахивает рубашку, поднимая левую руку и указывая на татуировку. — Мне нужно, чтобы ты уничтожил её. Сжег. Именно ты. Несколько мгновений Иоганн просто молчит, пытаясь понять: сколько в этом предложении здравого смысла, а сколько — сумасшествия. — Шрам может вызвать даже больше вопросов, — говорит он, наконец. — Ты хорошо подумал? — Ты даже не представляешь, Иоганн, как долго я об этом думал, — фыркает Генрих. Он выуживает из кармана свернутый бинт, а фляжка с коньяком и так уже лежит на одеяле — увидь её кто-нибудь, не избежать было бы нагоняя. Он поднимает сигарету с блюдца и затягивается тоже, а потом ловит Генриха за запястье, укладывая его руку на спинке кровати, сжимая пальцы на перекладине, и перехватывает ближе к локтю. Краем глаза он видит, как у Генриха чуть вздрагивают, сжимаясь, губы, но лицо остаётся спокойным. Он отсчитывает достаточное число секунд — и отводит сигарету от ожога. А потом Генрих неожиданно целует его. Губы осторожные. Теплые. Вопрошающие. Генрих — сумасшедший, теперь Вайс в этом окончательно убедился. И сам он — тоже. — Об этом я тоже… долго думал, — шепчет Генрих, прерывая поцелуй. — Погоди, перевяжу, — Иоганн роняет сигарету на блюдце и тянется за бинтом. — О чём же ты… думал? Генрих медленно наклоняется, прижимаясь лбом к его лбу — так, что носы почти соприкасаются. Рука его зарывается в волосы Иоганна на затылке. — Похоже ли это на то, что иногда происходит между другими. На то, чего другие могли хотеть от меня или от тебя раньше. Но это… совсем не то. Я тебя просто люблю. Хотя и совсем тебя не знаю, как оказалось. — Знаешь. Иоганн возвращает поцелуй. Генрих прав: это совсем другое. Теперь — так точно. Кожа под распахнутой рубашкой, под руками — сухая и теплая, и Генриха вдруг оказывается так легко притянуть ближе, уложить рядом с собой, и в прижатой к его боку руке отдаются частые удары его сердца. Отчего-то это сейчас — острее поцелуев и больше слов. Кажется, Вайс на время забывает о том, что всё же не ослеп, и, закрыв глаза, замерев узнаёт Генриха на слух и на ощупь, а распахнув веки, ловит внимательный, изучающий взгляд. — Я забыл, как у вас принято сокращать твоё имя, — говорит Генрих. — «Саша», — коротко отзывается он. — Мать зовёт меня «Шура». Я их так давно не видел, — признаётся он, — мать с отцом. — Скоро… ты с ними встретишься, Саша, — шепчет Генрих в воротник его пижамы. И тянется расстегнуть пуговицы, чтобы прикоснуться так же — проведя кончиками пальцев по выступающим после болезни ребрам, по груди и впалому животу. Это неожиданно не похоже на похоть. Может быть, так прикасаются друг к другу близнецы до того, как родятся, когда ещё не знают, как можно и нужно. Мысль странная, но возбуждение — вполне настоящее, и от прикосновений руки Генриха, охватившей его член, по телу разбегаются тёплые волны. И он отвечает тем же после нескольких секунд неловкой возни с ремнём и застежкой брюк. Это продолжается совсем недолго — никто не успевает хватиться и полюбопытствовать. И одновременно, это — слишком долго и слишком близко. Ближе, чем он сам вообще когда-нибудь позволял себе. Генрих замирает, тихо застонав ему в воротник. И этот выдох, да ещё ощущение влаги под пальцами, заставляют Иоганна забыть о контроле и разуме — на те несколько мгновений, в которое удовольствие затапливает его целиком. Потом, уничтожив следы случившегося с помощью мокрого полотенца, они всё же перевязывают ожог. Потом — он смотрит, как Генрих пересекает двор госпиталя. Тот вряд ли может увидеть Иоганна за занавесками, но всё же, поспешно садясь в машину, быстро взглядывает на окна. И тогда Белов прикладывает руку к успокаивающе-холодному стеклу прощальным жестом. Они ещё встретятся. Обязательно.