Страх

Иоганн молчит. Он почти всегда молчит. Даже когда плеть оставляет кровоточащие рубцы на его теле, распятом и растянутом в круге безжалостного сине-белого света, он только дрожит, пускай эта дрожь нарастает с каждым ударом — с каждым сине-багровым следом с выступившими на нём каплями крови. — Имя! Генрих не смотрит на того, кто держит плеть — он не более, чем инструмент; возможно, у него есть лицо, а может быть — его нет, и на месте носа, глаз и подбородка при пристальном взгляде окажется гладкое пустое место, похожее на резиновую маску без прорезей. Наконец, их оставляют одних. Генриха мутит от запаха крови и от того, что он должен сделать, Но он всё же сжимает руку на шее у Иоганна — до тех пор, пока не теряется биение пульса под пальцами. Пока тот не перестаёт дышать… Он просыпается разбитым, словно не спал вовсе. …По лицу Иоганна, почти неузнаваемому от побоев, проходит короткая судорога боли — с каждым ударом молотка, загоняющего ему под ногти иглы. Ремни впиваются в тело сильнее с каждым ударом, а на лбу и плечах каплями выступает розоватый пот. — Кто твои сообщники! Говори! Живо! Генрих стоит в тени, за пределами света. Он остаётся, сказав, что хочет продолжить. Дядя одобрит. Он выходит под лучи слепящего света и прикасается к разбитым губам Иоганна так нежно, как только может. Ощущая под пальцами теплую вязкую влагу, проталкивает ему в рот таблетку, которую дал Штутгоф. Чувствует, как вздрагивает горло. Яд подействует не сразу, он сам может остаться вне подозрений — но, поворачиваясь спиной, чтобы уйти, он слышит, как с изодранных зубами в попытке сдержать крик губ слетает в два приёма одно слово, срывающийся шепот: — Осто…рожнее… Потолок над ним теряется в темноте, и он смотрит вверх, не решаясь протянуть руку и зажечь настольную лампу, пока в комнату не проникает бледный рассвет. …Щипцы срывают с пальцев кожу и мясо, обнажая белые окровавленные кости, одно движение — и одна из них ломается, расходясь острыми, словно фарфоровыми отломками. — Где тайник?! Говори! Он сам отвешивает Иоганну пощечину, не сдерживаясь, так, чтобы мотнулась голова, которую тому уже слишком трудно держать поднятой. В кармане ждёт своей минуты завернутый в носовой платок маленький шприц. Он опасался, что пронести яд не получится, но всё удалось. Рука, которой он нажимает на поршень, не дрожит нисколько… Он просыпается с проклятьем на губах. Он не годится для этой работы. Он не годится для того, чтобы знать о Вайсе то, что знает. Но здесь, наяву, притворяться гораздо легче, чем там, во сне. Даже если Иоганну вдруг снятся о нём самом такие же сны.